Пи приподнялся и немного сменил позу. Стало острее и глубже. Аманда вцепилась за простыни. Он смотрел туда, где соединялись их тела, и понимал — ничего прекраснее в своей жизни не видел. Его руки, лежащие на талии, поддерживали, направляли, помогая Аманде двигаться в правильном ритме, и сам двигался внутри нее, заполняя полностью и неумолимо приближая их обоих к вершине.
От нежных толчков тело Аманды стало воздушным и легким. Удовольствие накатывало мягкими волнами. Она едва не до крови искусала губы, стонала, вскрикивала, была наполнена наслаждением, которое вот-вот — и выплеснется за край, но, наоборот, пробивалось куда-то внутрь, всё глубже, касаясь чего-то… касаясь сути. Еще немного, и захочется оставить это навсегда.
Она распахнула глаза и поймала горящий взгляд Пи, в котором за туманом страсти пряталось точно такое же отчаянное, жадное, сладкое желание присвоить-навсегда.
Моя ведьма!
Оборвалось, хлынуло через край, выбило слезы из глаз.
Мой темный!
Сжатая до предела раскаленная пружина, пронизавшая обоих, распрямилась и ударила.
Тело дрожало от тягуче-сладких спазмов. Аманда чувствовала, как пульсирует внутри нее естество Пи, как их уносит в блаженную негу, перепутав и смешав, как рассыпавшиеся бусы. И не понять, где какие, только собрать заново, но уже совсем иначе. Только это совсем не важно. Важно, что эта не единственная ночь, всё равно — первая. Важно тянуться, обнимать, дарить наслаждение, целовать, дышать в такт… Друг другом дышать. Чтобы присвоить-навсегда.
16
Он и этот
Пи точно знал, что когда откроет глаза, ее не будет рядом, потому, проснувшись, глаз не открывал и не шевелился, до последнего цепляясь за тьму под веками. Думалось, что, лишившись этого ненадежного убежища, и всего прочего лишится, но осталось. Что-то теплое. А он схитрил: глаза приоткрыл на щелочку всего. Встал.
В щелочку виделись босые пальцы, хвост бежевой простыни, намотанной на благословение и иже с ним, тело ломило, будто Пи долго спал скрючившись бездна знает где, или наоборот — весьма активно не спал. А судя по кое-каким ощущениям, размялся бы и сейчас с превеликим…
Закрыл глаза, пару раз выдохнул, а когда открыл, оказалось, что стоит, держа в одной руке клочок бумаги, в другой — обломок шиповниковой ветки. Чуть привядшие лепестки, две пустые плодоножки и две тугие багровые ягоды, прямо как…
Замурашило, тьма-вязь оплела руки и бока, печать на груди распустила усы…
— Что собираешься делать?
— Поиграть.
— Только не усы!
— Не дергайся, если не хочешь, чтобы я случайно не оттяпала что-нибудь нужное, — прошептала рыжая стерва и продолжила свое черное дело.
Скольжение кромки лезвия по коже, а также прижавшееся к голому животу горячее местечко вызывали… Пи застонал…
— Что собираешься делать?
— Поиграть.
— Аккуратнее, Рин, прежде чем дергать монстра за усы, убедись что тварь спит достаточно крепко и не оттяпает тебе внезапно что-нибудь нужное.
— На одного монстра всегда найдется другой. Не дергайся, я говорила, что помогать мне не обязательно.
— Не обязательно, да, — Пи прикрыл глаза. — Но я хочу …
Слова на обрывке бумаги выглядели так, словно их на коленке второпях разными руками писали. Руны прыгали, и он всё разобрать не мог…
«Она беременна, слепой идиот».
Пи прикрыл глаза и застонал.
Потом дернуло. На пальце, куда он когда-то намотал рыжий-рыжий, как пламя, волосок. Волоска давно не было, а руку обожгло. Пальцы свело, ветка смялась, и шипы будто раскаленные уголья воткнулись в ладонь…
— Почему дом обязательно с зелёной крышей?
— У нас с мамой такой был. Она всегда говорила, что ведьме обязательно нужен дом, чтобы никто не мог войти без разрешения.
— Что случилось с вашим?
— В него постучался дурной человек, а мама его пожалела и впустила. Так мне тётка сказала. Я этого не помню. Помню только, как она в окно посмотрела, а потом вдруг дала мне метлу свою, которую брать запрещала, и позволила одной к Тинкатиэ на пасеку за мёдом сходить. Мол, мёд срочно, ей самой никак, за отваром следить нужно, а метлу, чтоб не страшно. Только страшно всё равно было. Я вернулась, а там головешки.
— Никогда не хотела узнать, кто это был?