Пи доскребся до столика, вытряс на язык последние капли из бутылки, сел… Ладно, рухнул на соседний стул. От Арен-Феса сквозило, и темная суть щетинилась, будто Пи сдуру в храм вперся, причем под самый алтарь влез.

— Не думал, что ты знаешь.

— Не думал, что ты такой идиот и не понимаешь, что ей позволили тут жить, когда ясно стало, кого ты в качестве жены представил. Где она?

— Так в Драгонии же. Я ее обидел. Ну знаешь… — Пренебрежительный взмах удался на славу, с усилием приподнятая кисть мотнулась тряпкой. — Загулял чуточку. Случайная встреча, вечер воспоминаний о разном, вспыхнувшая страсть.

Запнулся.

Вспыхнуло-обожгло… Как свет в глаза, серый, но слепит, а ты кожей, сердцем, чем-то еще не видишь, но чувствуешь рядом с собой развороченную постель, и уже этой памятью скомканных простыней и примятых подушек, памятью оставшихся на постели и полу лепестков помнишь вместе. А слова не нужны. Слова способны лгать, но разве подделаешь нежность?

Моргнул, а по полу и правда… лепестки? Пятна крови и ягоды. Давленые ягоды. С ветки оборвал, когда…

— О чем это я? А! Про вечер. Встретил, слегка увлекся, а она сначала скандал закатила, будто я ей действительно муж, и свалила к какой-то драконьей… тетушке? бабушке? Да без разницы…

— Я читал. Весь Нодлут читал. Про бутоньерки. За какой бездной ты ее после скандала тогда провожал? Тебя на станции видели.

— На станции… Там в будке твейн варят — огонь!

— Она тебе тоже наварила, не расхлебаешь. Жалел, когда уезжала? Тянет?

— Что? К кому?

— К сучке этой чернокровой.

Пи задумался и врать не стал. Инквизитору врать — последнее дело, даже если ты в собственном…

— Тянет. Жалел. Даже скучать буду. И жалеть тоже.

Уже жалел. Вина. Понравилось. Надо еще такого. Пусть.

— Еще как будешь, особенно — жалеть. Но сначала всё мне расскажешь.

— Всё и сначала — это долго получится, Цзафес.

Арен-Фес на мирское имя не среагировал, но Пи точно знал — дергает так же гадостно, как у него самого сейчас в утробе.

— Будет полезнее нам обоим, если ты прекратишь инквизитора корчить и пояснишь. Пропал, явился, беснуешься, как одичавший конструкт, выглядишь так же, требуешь, чтоб я тебе жену сдал. Она хоть и фиктивная, но уже и своя где-то, понимать должен. Какой темный такому, как ты, свое за так сдаст? Да, можешь еще поорать своим страшным ором, до вывернутых кишок пронимает, только вряд ли кроме кишок что-то выдавишь, пока я ни хвоста не выкапываю, что тебе конкретно нужно, кроме того, что ты пытаешься свалить с больной головы на еще более нездоровую.

В утробе гадостно, голова на осколки. Помнил, как ветку держал. В одной руке ветка, в другой записка, комната… другая вроде была, не столовая, спальня и тоже вино в ведерке… В бездну мраком… Стоп. Если он сейчас сорвется — запрут.

Сначала… В одной руке записка, в другой ветка, потом прочел, потом дернуло, потом шипы пропороли ладонь, потом Арен-Фес…

«Арен-Фес, гулева отрыжка, говори, говори, с-с-светен, мать твоя темная. Сейчас как никогда жаль, что она еще и моя…»

— Твоя идеальная краштийская жена, сговорившись с неким Эверном — знаешь такого? — обнесла временное хранилище ордена. И пропало-то всего ничего, сущая мелочь: дудка старая и древний же ошейник.

Пи приподнял брови, выражая крайнее внимание, но, кажется, перегнул. В ухе тоненько зазвенело. Как комар пищит.

«Глядь, ненавижу тварей. Ненависть — это хорошо, это сейчас как раз то, что нужно. А вот лыбиться рано… Рано, я сказал! Сорвемся — запрут…»

— Это который вы у старшего Драгула одолжили, а отдать забыли, а он скумекал, что если к вам попало, считай, выбросил, и потому хотел в отместку ту самую дудку отжать? — сглатывая подступивший к горлу ком, сказал Пи, зубы на всякий стиснул и… его затрясло. Ржач требовал выхода.

— И что, прям сама обнесла? Пошла и-ы-ы-ы…

— Отчего же только сама, радостный мой, когда у нее был такой удобный ты, а у тебя подружка с нужной кровью?

Все еще он и этот

Пи дернулся. От Пи ждали, что он после этих слов дернется, вот он и… И снова ребрами, стиснутым горлом, комком сердца, опутанным стяжками пролезшей в нутро печати, ощутил, как ласково и крепко держит благостная длань.