Не из-за боли. Радана дала настой, проверила печать, велела лечь и пригрозила, что на этот раз лично привяжет меня к кровати лечебными ремнями, если я снова решу доказывать миру силу характера вместо наличия разума.

Я легла.

Даже закрыла глаза.

Но сон стоял рядом и не входил.

Перед внутренним взглядом снова и снова появлялся рисунок кольца на столе совета. Темный металл. Плоская верхушка. Круг, разрезанный крылом.

Я видела это кольцо в своем мире.

Оно лежало рядом с поддельным договором, когда в мой кабинет ворвались люди в масках. Я коснулась его — и очнулась здесь. В чужом теле, перед разводной грамотой, с чужой печатью на руке и чужим мужем, который оказался не только угрозой, но и единственным человеком, способным сейчас открыть нужные двери.

Это было слишком много для случайности.

В прежней жизни я не верила в знаки. Верила в последовательность, документы, причины и следствия. Теперь мне приходилось признать: в этом мире знак мог быть не украшением, а механизмом. Ключом. Способом перенести волю туда, где обычная дорога невозможна.

Если ключ Ладожских оказался у меня в кабинете, значит, кто-то отправил его туда.

Если вместе с ним пришел голос прежней Дарины, значит, она не просто исчезла.

Она позвала.

Эта мысль была самой трудной.

Я боялась ее больше, чем Кленецкого, совета и снежной дороги.

Потому что все остальные опасности были внешними. Их можно было увидеть, назвать, поставить в протокол. А эта жила во мне. В теле, которое я не выбирала, но уже защищала. В памяти, которая принадлежала другой женщине, но иногда отзывалась во мне болью, страхом или странным знанием дороги.

Не вытеснила ли я ее?

Не стала ли сама чужим подлогом, только не на бумаге, а в живом человеке?

Перед рассветом я все-таки встала.

Борислава спала в соседней комнате, за дверью дежурили двое стражников. Я не стала их звать. Просто подошла к письменному столу и достала записку из потайного кармана.

“Не верь моей печати”.

Пять слов. Неровный почерк. Давний страх.

Я положила записку на стол, рядом с чистым листом, и попыталась составить список вопросов к Ладожскому дому.

Первое: где ключ?

Второе: что открывает ключ?

Третье: зачем Кленецкому родовые вещи?

Четвертое: где Светозар?

Пятое: что случилось с прежней Дариной до моего появления?

На пятом вопросе рука остановилась.

Чернила собрались на кончике пера тяжелой каплей и упали на бумагу.

Черная точка расползлась, испортив строку.

Я смотрела на нее и понимала: вот так выглядит страх, если его не прикрывать красивыми словами. Не лед в крови, не буря внутри, не пепел в душе. Просто клякса на листе, потому что рука не захотела писать дальше.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказала я, убирая записку под ладонь.

Но вошла не Борислава.

На пороге стоял Аскольд.

Без плаща, в темном дорожном мундире, с закрытым воротом и перчатками в руке. На лице — следы такой же бессонной ночи. Он не казался слабее от усталости. Скорее опаснее: все лишнее в нем ушло, осталась только собранность.

— Я могу войти?

Вопрос прозвучал спокойно.

Не “я пришел”. Не “мне нужно поговорить”. Именно вопрос.

После вчерашнего распоряжения он, кажется, решил спрашивать даже там, где раньше вошел бы как хозяин дома. Это не отменяло прошлого, но создавало новую реальность. Маленькую, хрупкую, которую легко разрушить одним приказом.

— Можете.

Он вошел и закрыл дверь не до конца, оставив узкую щель. Для стражи. Для приличий. Для моих границ.

Я это заметила.

Он тоже понял, что я заметила.

— Вы не спали, — сказал он.

— Вы тоже.

— Я не был отравлен вчера вечером.

— Но у вас совет в доме, беглый интендант и Кленецкий за столом. У каждого свои развлечения.

Аскольд подошел не к столу, а к камину. Остановился там, где его присутствие не перекрывало мне выход к двери. Странно было отмечать такие вещи. Еще страннее — понимать, что он делает это намеренно.

— Милорад поднял старые описи Ладожских, — сказал он. — В них действительно есть малый ключ рода. Последнее подтвержденное место хранения — Ладожское поместье, родовая комната.

— Которая открывается моей печатью?

— Вашей печатью, кровью Ладожских и ключом дома.

— Ключ дома у кого?

— Формально у вас. Фактически после вашего переезда его передали на хранение управляющему Ладожского поместья. Он умер через неделю после Северного маяка.

— Удобная смерть?

— Болезнь сердца. Так в отчете.