Он молчал.

Милорад с явным удовольствием посмотрел на писаря.

— Пауза тоже в протокол не входит, но я бы запомнил.

Аскольд сел рядом со мной впервые за все заседание. Не во главе стола, не отдельно, не напротив. Рядом. Это был выбор, который увидели все.

— Совет может сомневаться в моих чувствах, — сказал он. — Может сомневаться в моих прежних решениях. Но я не позволю использовать истинный отклик как повод лишить госпожу Воронец права говорить. Вчера я уже подписал распоряжение: ни брак, ни отклик, ни защита дома не дают мне или кому-либо другому права ограничивать ее волю.

Кленецкий посмотрел на него долго.

— Вы понимаете, что этим документом признаете наличие обстоятельств, которые могли повлиять на весь ход дела?

— Да.

— И на ваш ранг.

— Мой ранг существует для защиты Северного крыла. Не для того, чтобы прикрывать подложные бумаги.

Эти слова изменили зал сильнее, чем вспышка моей печати вчера.

Потому что вспышку можно было назвать болезнью, странностью, женским приступом родовой магии. А вот генерал, публично поставивший правду выше собственной должности, был куда опаснее.

Для Кленецкого.

Для совета.

И для меня тоже, потому что такой поступок было трудно ненавидеть.

Я опустила глаза к документам и заставила себя не думать об этом.

Радана вышла вперед.

— Я также подтверждаю, что истинный отклик не делает госпожу Воронец недееспособной, не отменяет ее права на отказ от осмотра, брака, развода или любых распоряжений, касающихся ее тела и печати. Любое иное толкование — либо невежество, либо давление.

Канцелярский лекарь тихо сказал:

— Госпожа Берестова, вы превышаете полномочия.

Радана посмотрела на него так, что он сразу пожалел.

— Я еще только начала.

Советник с усом ударил ладонью по столу.

— Довольно. Мне не нравятся ни подложные печати, ни споры лекарей, ни то, что дело о маяке вдруг стало делом о разводе. Здесь погибли девять человек. Если есть следы синих кристаллов, я хочу знать, кто их поставил.

Второй советник, сухой мужчина с узкими губами, впервые подал голос:

— И хочу знать, почему род Ладожских оказался в центре распоряжений о военных кристаллах.

Кленецкий сложил пальцы.

— Именно поэтому Высокая канцелярия и настаивает на передаче родовых вещей Ладожских под наш контроль. Ключ, печати, договорные грамоты — все это может иметь отношение к делу. Пока они остаются в распоряжении госпожи Воронец, риск слишком велик.

— У госпожи Воронец сейчас нет доступа к родовым вещам Ладожских, — сказал Милорад. — Их часть хранится в доме Воронцов, часть — в Ладожском поместье, которое после трагедии закрыто.

Я повернулась к нему.

Ладожское поместье.

Дом, куда прежняя Дарина ездила в дорожном платье. Дом, где могли быть ответы, не прошедшие через архив Воронцов.

Кленецкий заметил мой взгляд.

— Именно поэтому, — сказал он мягко, — канцелярия готова немедленно направить туда опись.

— Без меня? — спросила я.

— В вашем состоянии дорога нежелательна. Кроме того, родовые вещи, возможно, являются предметами дела.

— Тем более я должна присутствовать. Это имущество моего рода.

— Вашего рода, который подозревается в участии в саботаже.

— Подозревается не род. Подозреваете вы.

— Формально родовая печать Ладожских стоит на распоряжении.

— Формально подложная печать стоит на ночном запросе, который вы только что принесли. Формальность требует проверки.

Советник с усом кивнул.

— Пусть едет в Ладожский дом. Под охраной. С представителем Воронцов и целительницей. Если там есть родовые вещи, без нее все равно не все откроют.

Кленецкий посмотрел на него с холодной вежливостью.

— Это может дать госпоже Воронец возможность уничтожить улики.

— Или канцелярии возможность найти только удобные, если она поедет одна, — ответил советник.

Я начинала любить этого усача. Осторожно и в пределах разумного.

Ладислава заговорила снова:

— А если госпожа Воронец воспользуется дорогой, чтобы бежать?

Я посмотрела на нее.

— Куда?

— Вопрос не ко мне.

— Очень даже к вам. Вы несколько дней намекаете, что лучше меня знаете, чего я хочу: подписать развод, уйти тихо, разрушить дом, бежать. Назовите наконец место, куда мне, по-вашему, так выгодно сбежать с отравленной печатью, без денег, с обвинением в предательстве и людьми Кленецкого на дорогах.

Ладислава молчала.

Я продолжила спокойнее: