Ладислава осталась у пролома. Мороз вокруг ее пальцев держал каменный шов открытым, но я видела, как трудно ей это дается. Губы побелели, плечи были напряжены.

Аскольд посмотрел сначала на меня.

Не на Кленецкого. Не на дверь. Не на людей с оружием.

На меня.

Одного взгляда хватило, чтобы он увидел разбитую губу, руку, прижатую к груди, горящее запястье и флакон с печатным пеплом в руке Кленецкого.

— Дарина, — сказал он.

Не вопрос.

Проверка: слышу ли, стою ли, могу ли ответить.

— Жива, — сказала я.

Голос вышел хриплым, но мой.

Его лицо не изменилось. Только напряжение в глазах стало чуть меньше.

Кленецкий медленно положил флакон на стол. Не спрятал. Не отбросил. Оставил рядом, как напоминание: инструмент все еще здесь.

— Аскольд Ратмирович, — произнес он мягко. — Вы пришли быстрее, чем я думал.

— Вы слишком привыкли думать за других.

— Не самая большая из моих привычек.

— Но одна из худших.

Кленецкий улыбнулся.

— Где скоба?

Аскольд не ответил сразу.

Я смотрела на его левую руку. Пустая. Белого футляра не было. Морозной скобы с ним не было.

Воздух вышел из груди сам.

Он понял.

Он не принес то, что Кленецкий хотел получить через меня.

— Не здесь, — сказал Аскольд.

Кленецкий повернул голову к Ладиславе.

— Вы разочаровываете свой род, леди Морозная.

Она побледнела, но не опустила глаз.

— Нет. Я впервые за долгое время разочаровываю вас.

В его взгляде мелькнуло что-то опасное.

— Вы думаете, это различие спасет вас?

— Нет. Но оно хотя бы мое.

Мне захотелось посмотреть на нее иначе, но времени не было. Дверь за моей спиной снова загудела, требуя ответа. Серебряное гнездо Ладожских светилось, белый полукруг Морозных пульсировал неровно из-за кольца, которым я сбила слой, а в правом ожоге, где должен был лечь огонь Воронцов, темнела новая золотая линия.

Хранилище слышало нас всех.

Даже без скобы.

Кленецкий тоже это понял.

— Интересно, — сказал он. — Полной передачи не будет, но свидетельский круг может подняться. Старые договоры всегда любили оставлять запасные двери для тех, кто считает себя обиженным.

— Не обиженным, — сказала я. — Ограбленным.

Он посмотрел на меня почти с одобрением.

— Точное слово. Жаль, что вы выбираете не ту сторону.

— У меня нет стороны, где ваше преступление становится законом.

— У вас нет времени на красивую нравственность.

— А у вас нет скобы.

Кленецкий сделал шаг ко мне.

Аскольд двинулся одновременно.

Два серых плаща вскинули клинки.

Тихон ударил первым.

Не красиво. Не широко. Короткое движение, шаг, разворот плеча. Один из людей Кленецкого потерял оружие и согнулся от удара рукоятью в живот. Второй отступил к столу, но Ладислава вскинула руку, и под его сапогом ледяной слой схватил камень. Он поскользнулся, ударился локтем о край стола, и флакон с печатным пеплом зазвенел, но не упал.

Кленецкий не дрогнул.

Он поднял правую руку, и над его пальцами раскрылась тонкая серая сеть. Не боевая магия, к которой я успела привыкнуть. Не огонь, не лед, не родовая сила. Это было похоже на строки документа, сделанные светом: прямые, жесткие, с острыми узлами там, где должны быть печати.

Сеть ударила в Аскольда.

Он успел прикрыться огнем, но не полностью. Серые линии обвили его раненое плечо, вспыхнули на повязке, и я увидела, как боль прошла по его лицу. Он не издал ни звука. Только шагнул вперед, будто боль была не запретом, а ценой.

— Не надо, — сказала я резко.

Он услышал, но не остановился.

Кленецкий повернулся ко мне.

— Видите? Человек без мундирного знака действительно проще. Достаточно поставить под удар то, что он выбрал.

Я поднялась на ноги.

Получилось не сразу. Колени дрожали, запястье горело, а во рту был вкус крови. Но я встала.

— Вы все еще думаете, что выбор делает человека предсказуемым.

— Делает.

— Нет. Предсказуемым делает страх потерять контроль. Вы доказываете это лучше всех.

Его улыбка стала тонкой.

— Хорошо. Попробуем без красивых разговоров.

Он резко сжал пальцы.

Серая сеть на плече Аскольда натянулась. Аскольд пошатнулся, уперся ладонью в стену и все равно не упал. Золотой огонь поднялся вокруг его руки, но сеть не сгорала. Она была не веществом. Она была правовой формой, наложенной на живую силу. Слишком похожей на все, чем Кленецкий пользовался с самого начала: не убить прямо, а связать так, чтобы сопротивление выглядело нарушением.

Я посмотрела на дверь.

На три знака.