Анна работала с древними рукописями шесть лет — сначала в университетской лаборатории, потом здесь, в «Шести столетиях». Она перебирала церковные синодики, хозяйственные книги монастырей, старые карты, на которых вместо страны был нарисован дракон, пожирающий свой хвост. Она привыкла к тому, что древние тексты удивляют. Но этот… этот был другим.

Его страницы не были пергаментом (по крайней мере, ни одним из известных типов). На ощупь — гладкие, чуть маслянистые. Цвет — тёплый, желтовато-кремовый, но с прожилками — тёмными, извилистыми, похожими на вены. Анна провела пальцем по одной такой прожилке и отдёрнула руку. Та за пульсировала, и девушка взвизгнула, отдернув руку. Анна замерла на секунду, затем стала тереть руками лицо и глаза:

— Глупости, — сказала она вслух. Голос в пустом зале прозвучал глухо, будто кто-то накрыл его подушкой. — Просто старая бумага.

Текст внутри был написан на латыни, но не на классической, а на той, вульгарной, какой пользовались в глухих монастырях на границе с языческими землями. Анна переводила медленно, с трудом разбирая выцветшие буквы, местами залитые воском, местами стёртые до дыр.

Большая часть была скучной: какие-то хозяйственные записи, молитвы, покаянные псалмы. «В год 1347-й от Рождества Кристова украли у брата Фомиса поросёнка. Да будет проклят вор». «Сестра Милослава блудила с мельником, ныне заточена в подвал до Асхи». «Купили сорок локтей сукна на ризы, недорого, но серое, настоятель ругался».

Анна зевнула, потянулась — хрустнули позвонки. Она почувствовала, как седалищный нерв и ноги занемели.

Но упрямо перевернула страницу.

Это был не текст.

Посреди страницы — крупно, во весь разворот — была нарисована схема. Анна замерла. Она видела много старинных рисунков — корявые кресты, примитивные людей с палками вместо рук, цветочки-закорючки. Но эта схема была… неправильной.

Она была слишком точной.

Тонкая тушь, которой рисовали монахи, здесь легла идеально ровными линиями — почти как печатными. Геометрические фигуры: круги (несколько), вписанные друг в друга, треугольники с закруглёнными углами (таких в геометрии не бывает), прямые линии, пересекающиеся под странными, невозможными углами — сумма которых не складывалась в сто восемьдесят градусов, сколько ни проверяй.

В центре композиции были нарисованы ворота.

Не арка. Не портал в том смысле, как их рисуют в фэнтези. А именно массивные, двустворчатые ворота, каждая створка — из вертикальных досок с железными прожилками. Над ними — треугольный фронтон, украшенный чем-то, похожим на крылья с перьями. Или с зубами. Или на то и другое сразу.

Вокруг ворот — символы. Анна не узнала ни одного. Не руны (она видела руны в диссертации коллегии), не церковная, не арабская вязь, не иврит, не ироглифы. Что-то чужое, с углами, которые режут глаз, и завитками, которые закручены не туда, куда надо — внутрь себя, как спираль раковины, видимой, с другой стороны.

Внизу, мелким, почти нечитаемым почерком, была приписка на той же вульгарной латыни:

«Qui legerit, portam aperiet. Qui aperuerit, non redibit».

«Тот, кто прочтёт, откроет ворота. Тот, кто откроет, не вернётся».

Анна усмехнулась.

— Ну и бред, — сказала она громко, и в этот раз её голос не прозвучал глухо — наоборот, разлетелся по залу, ударился о дальние стеллажи и вернулся слабым эхом. Будто пространство вдруг стало больше, чем полминуты назад.

Она откинулась на спинку стула, выдохнула, и потянулась за кружкой с давно остывшим кофе. Она пыталась бросила пить этот напиток уже как полтора года — после того, как в очередной раз поймала себя на том, что не помнит, сколько кружек она выпила на этот раз. Каждый божий день, девушка говорила себе: «Одну с утра», а вечером понимала, что весь день провела с этим горький, но таким желанным напитком. К тому же работала Аня предпочтительно по ночам и в полном одиночестве, кофе был словно её верный помощник, который был рядом в часы, когда Морфей безжалостно насылал на неё свои чарующие грезы.

Анна не была суеверной. Совсем. Её родители развелись, когда ей было пятнадцать, и развод этот был громким, грязным и с привлечением адвокатов, которые вцепились друг в друга как бультерьеры. Отец, красивый, обаятельный мужчина с «голливудской улыбкой», оказался серийным изменщиком. Мать, тихая, домашняя женщина, запила. После этого Анна дала себе слово: никакой романтики. Никогда. Особенно с красивыми мужчинами. Таких экземпляров она опасалась особо.

Потому что красивые мужчины — это обманка. Это как конфета с золотой обёрткой, внутри которой — дерьмо. У неё было два коротких романа в университете, оба закончились одинаково: он терял интерес, как только понимал, что её не купить комплиментами. После второго она перестала даже пробовать.

— Лучше книги, — часто повторяла она подруге Ленке. — Книги не врут. Не изменяют. Книги не говорят, что «ты особенная», а через месяц забывают, как тебя зовут.