— Порадую вас — вы тут не причем. Ее вытолкнули из окна. Оглоблин нашел круглый отпечаток от оборотной стороны древка пики на спине мадемуазель Карденье. Как раз между лопаток.

— Серж? — ужаснулась я.

— Пока непонятно. Судя по тому, что на ней была ваша шаль, покушались на вас. Солнце слепило глаза преступнику. На фоне яркого оконного проема он видел только женский силуэт в шали. Ему повезло, окно было открыто, душить жертву не пришлось.

— Да, вы правы. Как я сама до этого не додумалась?

— Зато додумались до скандала, — пробурчал Уваров. — Чудо, что вы остались живы. Вы это понимаете?

— Понимаю, даже куриными мозгами, — не удержалась от сарказма.

— Прошу простить, если говорил грубо. Кстати, куда делся ваш телохранитель Тит? Я общался со следователем, ведущим дело вашего мужа. Не слишком умен, но педантичен. Показания сняты грамотно, протоколы составлены верно. Так вот, в списке находившихся в доме его не было. Написано, уехал ночью в деревню. Зачем?

— Его вызвали телеграммой, — я достала из ящика сложенную пополам бумагу. — Забыла показать ее следователю Горину.

Уваров вырвал ее из моих рук, пробежал глазами, насмешливо посмотрел на меня:

— Женское сыскное агентство, говорите? Женская логика и женское чутье? — он вернул мне телеграмму. — Откуда отправлена?

— Я не смотрела, — пожала плечами, пытаясь понять, откуда это было сделано. — Из деревни, откуда же еще?

— С Казанского вокзала, — ткнул пальцем в телеграмму Уваров. — Не настораживает?

— Это подстава, — выдохнула я. — Какая же я дура!

— Вы на удивление самокритичны, — удовлетворенно улыбнулся Уваров. — Ладно, давайте выпьем чая. Нам много о чем придется поговорить и много над чем подумать. И, пожалуй, не откажусь от вашей прекрасной выпечки, — примирительно добавил он.

— Может, кто-то из односельчан Тита ехал в Москву и потом дальше куда-то, и его попросили отправить телеграмму чтобы быстрее дошла? Вот и Казанский вокзал… — не слишком уверенно предположила я.

— Маловероятно. Проще было человека прислать к Титу с известием о пожаре, чем так мудрить.

— Да, верно, — моя версия никуда не годилась.

— Отправили с вокзала потому что ни одна барышня на телеграфе не вспомнит и под дулом револьвера кто, что и кому посылал — проходимость огромная. А в селе все как на ладони.

Я еще злилась на Уварова за его грубость, но дело есть дело. Настя принесла поднос с чашками, заварочным чайником, печеньем и вазочкой с мандариновым джемом. Отпустила ее и лично разлила чай, протянула чашку Кириллу Дмитриевичу.

Он осторожно взял ее из моих рук, наши пальцы соприкоснулись. И снова по моим жилам пробежал огонь. Нет, в грубияна я влюбляться не стану! Ишь, позволил себе повысить на меня голос, да еще и куриными мозгами обозвать! Или он так Ольгу назвал? Хотя нет, дурой он назвал Ольгу, а меня безмозглой. Про куриц он выразился фигурально обо всех женщинах. В целом не оскорбительно, скорее обидно.

— Анна Ильинична, я должен попросить у вас прощения, — виновато посмотрел на меня Уваров, осторожно поставив чашку на столик.

— С какой стати? — иронично вскинула я брови. — Вы сказали правду, высказали свое мнение. Как настоящий мужчина — прямо в лоб, без обиняков.

— Я не имел права так говорить.

— Зато имеете право так думать, — усмехнулась я.

— Да не думаю я так о вас! — вспылил Уваров.

Я не смогла сдержать саркастическую улыбку.

— Не цепляйтесь к словам, — мягко попросил Уваров.

— Вообще-то я молчу, — продолжила улыбаться в ответ.

— У вас все на лице написано, — буркнул он.

— Оставим это, мы хотели поговорить о деле, — решила я перевести разговор на другую тему. Пусть не надеется, что отделается формальными извинениями.

С удивлением поняла, что во мне просыпается стервища — вредная такая, любящая поиздеваться над мужчинами. А почему нет? Уваров сам напросился.

Кирилл Дмитриевич отхлебнул горячий чай, обжогся, поморщился.

— На шее мадемуазель Карденье была надета длинная цепочка с массивным золотым кольцом, вот таким, — Уваров протянул мне карандашный рисунок. — Видели его раньше?

— Никогда не видела. Сами рисовали? — наивно поинтересовалась я.

Сейчас наверняка выпустит иголки и нахмурится. Я же задала праздный вопрос.

Но Уваров повел себя на удивление терпеливо:

— Нет, полицейский художник. Кольцо старинное, дорогое — изумруд отличного качества в окружении бриллиантов.

— Возможно, фамильная реликвия. Она же была баронессой.

— Тогда зачем прятать его от посторонних глаз? Могла хранить в шкатулке, а не на груди.

Что не говори, а логики у Уварова больше, чем у меня.

— Может, подарок?