— Сегодня мне это уже обещали. Вставайте в очередь.

Дарен быстро закашлялся, пряча смешок.

Селеста услышала. Ее щеки вспыхнули, но она ничего не сказала. Собрав остатки достоинства, она повернулась и пошла по коридору. Свечи загорались перед ней нехотя, по одной, оставляя слишком много тени у стен. Дом выпускал ее из западного крыла, но не провожал с уважением.

Когда она скрылась за поворотом, Дарен поклонился Элиане ниже обычного.

— Миледи.

— Спасибо, что не впустили ее.

— Был приказ лорда Арвендора.

— Все равно спасибо.

Он смутился.

— Не за что, миледи. Моя Марта сказала бы мне потом такое, что лучше уж Селесту Моррен остановить.

Элиана впервые за ночь улыбнулась почти по-настоящему.

— Передай Марте, что я помню о ее настое для кашля. Завтра пришлю травы.

— Миледи, вам бы о себе подумать.

— Все мне сегодня это говорят.

— Значит, умные люди.

Он снова поклонился и отошел к посту.

Элиана закрыла дверь.

Лина стояла посреди комнаты с видом человека, который только что пережил маленькую войну и не уверен, кто победил.

— Вы сказали ей про очередь.

— Сказала.

— Это было прекрасно.

— Это было невежливо.

— Иногда прекрасно и невежливо — одно и то же.

Элиана покачала головой.

— Ты плохо на меня влияешь.

— Наконец-то.

Они обе замолчали.

Потому что после короткого смешка в комнату вернулась реальность. Развод. Дом. Селеста. Рейнар. Старейшины. Ключ. Тайный коридор. Слово «чужая» в стенах.

Лина подошла к кровати.

— Вам нужно лечь.

— Я не усну.

— Тогда хотя бы сидите лежа. Это почти отдых.

— Сидеть лежа?

— Я волнуюсь, поэтому говорю глупости.

Элиана хотела возразить, но вдруг поняла, что тело действительно дрожит. Не заметно для чужого взгляда, но глубоко, изнутри. Так дрожит человек, который слишком долго держался.

Она села на край кровати.

Лина принесла теплую воду, помогла расстегнуть тяжелые пуговицы на платье, достала темный домашний халат. Все это происходило почти как обычно. Почти.

Только ключи на столе иногда тихо звякали сами по себе.

Когда Лина ушла, оставив у двери обещание позвать ее по первому зову, Элиана осталась одна.

Ночь за окнами стала гуще. Море внизу билось о скалы. В камине горел огонь. На столе лежала разорванная жизнь: шкатулка из родного дома, связка чужих ключей, медный амулет со знаком двери.

Элиана подошла к зеркалу.

В нем отражалась женщина с бледным лицом, темными волосами, выбившимися из прически, и глазами, слишком сухими для той, которую только что публично унизили.

Ненужная жена.

Она подняла руку и коснулась щеки.

— Ну что, — сказала она своему отражению. — Нас все-таки не выгнали.

Зеркало дрогнуло.

Элиана замерла.

На миг вместо собственного отражения она увидела другую женщину.

Старше. Бледнее. В платье старого покроя, с высокой прической и тонкой цепью на шее. Ту самую с портрета в коридоре. Ее лицо проступило в серебристой глубине зеркала, как изображение под водой.

Губы женщины шевельнулись.

Не уходи.

Элиана отступила.

Отражение снова стало обычным.

Сердце билось быстро и глухо.

Она хотела позвать Лину. Рейнара. Магду. Кого угодно, кто подтвердил бы, что она не сходит с ума.

Но вместо этого медленно подошла к столу и взяла медный амулет.

Он был теплым.

Теплее, чем мог стать от ее рук.

Черный ключ тоже нагрелся, потянулся к нему, будто две вещи узнавали друг друга после долгой разлуки.

И тут по двери ударили.

Не постучали — именно ударили.

Элиана вздрогнула.

— Элиана!

Рейнар.

Голос был слишком резким для ночного визита. В нем звучала не злость. Тревога.

Она запахнула халат плотнее и открыла.

Рейнар стоял на пороге без камзола, в одной темной рубашке, распахнутой у горла. Волосы были чуть растрепаны, будто он провел по ним рукой не раз и не два. В его левой ладони горел маленький сгусток драконьего огня.

— Что случилось?

Он посмотрел на нее, потом в комнату.

— Ты в порядке?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что она не сразу ответила.

— Да.

— Дом поднял тревогу.

— Как?

— В моих покоях треснуло родовое зеркало. На стекле появилось твое имя.

Элиана похолодела.

Рейнар заметил.

— Что здесь произошло?

Она могла сказать: ничего.

Снова.

Но «ничего» в этом доме больше не работало.