Рейнар вдруг отпустил ее руку и шагнул к очагу.

— Тогда не одна.

Он поднял обе руки. Драконий огонь вырвался из него не ударом, а кругом — широким, золотым, сильным. Он не пытался заменить белый огонь дома. Он лег вокруг него, как внешняя стена.

— Арвендоры! — голос Рейнара снова ушел вверх, в зал рода. — Кто еще считает себя частью этого дома — защищайте его, а не старые преступления!

Сначала ответили стражники.

Потом слуги.

Потом младшие родственники.

Потом, неожиданно, леди Вассара, старая и жесткая, но с белым лицом, положила руку на родовой герб в зале.

— Я свидетельствую за Норею. Моя мать знала о саде.

Еще один поток силы вошел в дом.

Не много.

Но достаточно, чтобы белый огонь удержался.

Селеста закричала от ярости.

Моргарт пытался закрыть книгу, но страницы горели в его руках.

— Прекрати! — рявкнул он. — Ты уничтожишь печать!

— Нет, — сказала Селеста. — Я заберу ее.

Она подняла осколок зеркала и полоснула им по своей ладони.

Кровь упала в круг зеркальной часовни.

Все отражения в доме потемнели.

Даже белый огонь на миг стал серым.

Эстара побледнела.

— Она захватывает управление домом через кровь Морренов.

— Как? — спросил Каидан.

Магда ответила:

— Через незакрытую старую дверь. Мирра.

Имя первой подмены.

Мирра Сольвейн.

Ее кольцо было первым ключом.

Ее обряд — корнем зеркального пути.

Элиана поняла, что они вернули имена жертв, но не назвали имя той, кто открыла подмену.

Зеркальная кровь получила проход.

Сердце дома дрогнуло.

Далеко наверху, в зале рода, погасли все камины.

В детской башне белый свет стал тоньше.

Селеста подняла окровавленную руку и улыбнулась.

— Черное Крыло, — сказала она. — Смотри на меня.

И часть дома послушалась.

Стена сердца покрылась зеркальными трещинами.

Рейнар закрыл Элиану золотым огнем.

Но теперь они оба чувствовали: Селеста не просто напала.

Она вошла.

Не полностью, но достаточно, чтобы схватиться за управление.

Магда прошептала:

— Поздно. Она держит дом за старое отражение.

Элиана сжала ключи так, что металл впился в ладонь.

— Тогда завтра будет суд.

Ориан с трудом поднялся, весь в пепле, с обгоревшими краями документов.

— После такого, миледи, суд будет не завтра. Он уже начался.

В белом огне вспыхнул зал рода.

Люди там стояли среди погасших каминов и зеркальных трещин на стенах. Селестин голос звучал отовсюду:

— Пусть родовой огонь судит. Пусть дети, дом, дракон и хозяйка встанут в круг. Посмотрим, кого Черное Крыло выберет, когда придется платить не словами, а жизнью.

Мира и Теон появились в отражении детской башни, прижавшись друг к другу.

Рейнар стоял рядом с Элианой, золотой огонь вокруг него слабел от удержанной стены.

Элиана смотрела на сердце дома, наполовину белое, наполовину покрытое зеркальными трещинами.

Суд родового огня уже нельзя было отменить.

Можно было только войти в него первыми.

К утру Черное Крыло стало чужим.

Не полностью. Не так, чтобы Элиана перестала узнавать коридоры, стены, лестницы, сквозняки у западного крыла и теплый запах детской башни. Нет. Дом все еще был тем же: черный камень на скале, старые окна, тяжелые двери, пепельные камины, портреты женщин, которые теперь смотрели прямо.

Но в нем появилась зеркальная трещина.

Она шла не по одной стене и не по одному коридору. Она проходила сквозь воздух. Сквозь звуки. Сквозь отражения в воде, в металле, в глазах испуганных слуг. Иногда Элиане казалось, что она слышит дом сразу двумя голосами: один — глубокий, больной, живой, зовущий ее хозяйкой; второй — холодный, гладкий, чужой, повторяющий за ним, как отражение повторяет движение человека с едва заметным опозданием.

Селеста вошла не в дом.

В его рану.

И теперь эта рана училась говорить ее голосом.

Элиана стояла у окна детской башни и смотрела на рассвет. Небо над морем было серым, низким. До настоящего полнолуния оставались часы, но луна, казалось, уже висела где-то за дневным светом, невидимая, терпеливая, ожидающая своего права на ночь.