В этом молчании было все: детство, страх перед старшим, годы доверия, ложь о матери, вина перед Элианой, Мира у окна, белая лента, договор о покупке хранительницы.
— Да, — сказал он.
Моргарт постарел за один вдох.
— Ты еще пожалеешь, мальчик.
— Возможно, — сказал Рейнар. — Но я предпочитаю пожалеть о правде.
Белый огонь в очаге стал ровнее.
Элиана вдруг почувствовала, что больше не может стоять.
Не от слабости печати.
От листа в руке.
Отец продал ее.
Не в фигуральном смысле. Не как бедную дочь в выгодный брак. Он знал о линии хранительниц. Знал достаточно, чтобы подписать невмешательство. Знал, что она будет одна в доме, который мог однажды потребовать ее жизнь.
И продал.
Рейнар сделал шаг к ней.
— Элиана.
Она отступила.
Не резко. Но достаточно.
— Мне нужно к детям.
— Я пойду с тобой?
Вопрос.
Опять вопрос.
Сейчас это было почти больно.
— Нет, — сказала она. — Не сейчас.
Он остановился.
Принял.
Она вышла из зала, держа в одной руке ключи, в другой — договор отца.
Коридор перед ней был пуст.
Черное Крыло не зажигало свечи торжественно. Не открывало тайных дверей. Только тихо вело теплым дыханием в сторону детской башни.
На полпути, у портрета Аделии, Элиана остановилась.
Женщина на картине смотрела прямо.
— Он продал меня, — сказала Элиана тихо.
Портрет, конечно, не ответил.
Но где-то за рамой, в глубине стены, прошел слабый шепот.
Не одну.
Элиана закрыла глаза.
И впервые за все эти дни заплакала.
Беззвучно.
Стоя посреди коридора, в платье цвета хозяйки, с печатью на руке и ключами живого дома в ладони.
Не долго.
Ровно столько, сколько могла позволить себе женщина, которую слишком долго учили быть удобной.
Потом она вытерла лицо, расправила плечи и пошла к детям.
ГЛАВА 11. Ночь в проклятой оранжерее
К детям Элиана вернулась без лица женщины, которая плакала в коридоре.
Она знала, что Мира заметит.
Мира вообще замечала слишком многое для восьми лет. Как Рейнар сжимал пальцы, когда хотел приказать, но удерживался. Как Лина улыбалась шире обычного, если боялась. Как Магда ворчала громче, когда волновалась. Как дом стонал в стенах еще до того, как взрослые решали назвать это сквозняком.
Но Элиана все равно попыталась.
У дверей детской башни она остановилась, провела ладонями по щекам, расправила складки темно-зеленого платья, спрятала договор отца в папку Ориана, которую взяла с собой, и только потом вошла.
Мира сидела у камина, укутавшись в плед. Теон лежал рядом на животе и что-то яростно чертил на листе углем. Лина убирала с полок последние ленты, шнуры, тесьму и даже декоративные кисти с подушек. Магда стояла у окна и проверяла ставни, постукивая по ним костяшками пальцев, будто допрашивала дерево.
— Вернулись, — сказал Теон, даже не подняв головы. — А мы все еще заперты.
— Вы защищены.
— Взрослые всегда говорят «защищены», когда имеют в виду «никуда нельзя».
— Иногда это одно и то же.
— Вот именно.
Мира внимательно посмотрела на Элиану.
— Вы плакали.
Лина резко повернулась. Магда перестала стучать по ставне. Теон наконец поднял голову.
Элиана подошла к девочке и села рядом.
— Да.
Мира сжала край пледа.
— Из-за меня?
— Нет, милая. Не из-за тебя.
— Из-за белой дамы?
— Нет.
Теон сел.
— Из-за совета? Я знал. Надо было дать мне ложку.
Магда буркнула:
— У тебя отобрали бы ее за три секунды.
— Не отобрали бы.
— Ты бы сам уронил.
— Это была бы тактика.
Элиана невольно улыбнулась. Улыбка вышла слабой, но настоящей.
— Нет, Теон. Не из-за совета.
Мира тихо спросила:
— Тогда из-за кого?
Элиана могла не отвечать. Имела право не отвечать. Дети не должны были нести взрослую боль. Но ложь в Черном Крыле слишком часто начиналась с фразы «тебе рано знать».
— Из-за моего отца, — сказала она.
Мира нахмурилась.
— Он умер?
— Нет.
— Он заболел?
— Нет.
— Он сделал плохо?
Простая детская логика.
Элиана посмотрела на огонь.
— Да. Давно. Я только сегодня узнала насколько.
Теон подполз ближе.
— Его надо наказать?
— Не все плохое исправляется наказанием.
— Тогда зачем оно нужно?
Магда фыркнула:
— Вот вопрос, который совет драконьих домов не осилит и за три поколения.
Мира осторожно взяла Элиану за руку.