Сивка принесла поднос и осталась, пока я ела.

— В главной столовой сегодня тихо, — сообщила она.

— Ты откуда знаешь?

— Пинна слышала от Брана, а Бран носил дрова мимо.

— Надёжная сеть.

— Очень. Лучше управляющего.

Я улыбнулась.

За окном снова темнел ясень. На этот раз я велела Сивке помочь передвинуть кровать. Она сначала решила, что ослышалась.

— Кровать, миледи?

— Да.

— Она тяжёлая.

— Позовём Пинну.

— И Брана?

— И Брана.

Через двадцать минут в моей спальне происходило событие, которое, судя по лицам участников, могло войти в историю Грейнхольма: новая леди двигала кровать от окна.

Бран оказался худым мальчишкой с серьёзными ушами и способностью краснеть от любого женского взгляда. Пинна командовала им так уверенно, будто всю жизнь переставляла мебель в покоях драконьих жён. Сивка переживала, что нас всех накажут. Я держала подсвечник и иногда говорила: “Ещё чуть-чуть”.

Когда кровать наконец встала ближе к камину, комната словно выдохнула.

Не метафорически.

Именно выдохнула.

Пламя в очаге поднялось выше.

Бран уронил угол покрывала.

— Оно довольно, — прошептала Пинна.

— Я тоже, — сказала я. — Спать у окна мне не понравилось.

Все трое одновременно посмотрели на окно и сделали вид, что не испугались.

Когда они ушли, я осталась одна.

Почти сразу в дверь тихо постучали.

Я ожидала Сивку, забывшую полотенце. Или Пинну с очередным слухом. Или, в худшем случае, Кайра с вежливым напоминанием, что мебель в замке передвигают только по письменному распоряжению.

На пороге стоял мальчик.

Лет десяти. Может, одиннадцати, но выглядел младше из-за худобы. Тёмные волосы падали на лоб, глаза — зелёные, как у Рейнара, только мягче и испуганнее. На нём был простой серый камзол, слишком аккуратно застёгнутый, будто кто-то одел его для портрета, а он сбежал.

В руках он держал деревянную лошадку.

Вернее, половину лошадки.

Одна ножка отломана, бок обуглен, грива стёрта почти до гладкости.

Мы смотрели друг на друга.

Мальчик молчал.

Я тоже не стала торопить. Дети, которые приходят молча к чужим дверям в старых замках, обычно несут больше слов, чем могут произнести.

— Добрый вечер, — сказала я наконец.

Он не ответил.

Только протянул мне игрушку.

— Это мне?

Он покачал головой.

— Починить?

Медленный кивок.

Я присела, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Как тебя зовут?

Мальчик опустил глаза.

Пальцы на игрушке побелели.

Я вспомнила план, который рассказывала сама себе ещё в детстве, когда Селия после приступов не могла говорить: не задавай вопрос, на который нужен голос.

— Ты Тави? — спросила я.

Он вздрогнул.

Потом кивнул.

Племянник Рейнара. Сын погибшего старшего брата. Мальчик, который после пожара перестал говорить и не мог обращаться в дракона. Я знала об этом по слухам, но слухи всегда делают из детей символы. Передо мной стоял не символ. Просто маленький худой мальчик с поломанной лошадкой.

— Можно посмотреть?

Он отдал игрушку.

Я взяла её осторожно. Дерево было старое, тёплое от его рук. Внутри игрушки чувствовалась привязка — детская, сильная, не магическая даже, а сердечная. Такие вещи нельзя чинить грубо. Можно склеить ножку, но если не вернуть память движения, лошадка останется мёртвой деревяшкой.

— Кто её сделал?

Тави молчал.

Но взгляд его метнулся в сторону коридора.

— Рейнар?

Он чуть нахмурился.

Нет.

— Твой отец?

Мальчик опустил глаза.

Вот оно.

— Понятно, — сказала я мягко. — Тогда будем чинить хорошо.

Он посмотрел на меня впервые прямо.

В этих глазах было столько надежды и недоверия одновременно, что у меня сжалось сердце.

Я отступила в комнату.

— Заходи. Только дверь оставим открытой, чтобы никто не решил, будто я похищаю наследников вместе с мебелью.

Тави медлил.

Потом шагнул внутрь.

Он двигался бесшумно. Слишком бесшумно для ребёнка. Дети должны стучать пятками, шмыгать носом, задавать вопросы, трогать вещи. Тави шёл как маленький призрак, который давно научился не мешать живым.

Я поставила лошадку на столик у камина, достала шкатулку с травами и нитями.

— Садись, если хочешь.

Он остался стоять.

— Как хочешь.

Для начала я осмотрела сломанную ножку. Чистый разлом. Кто-то наступил или игрушка упала. Обугленный бок был старым — след не сегодняшнего повреждения. Дерево там почернело глубоко, но не рассыпалось. Я провела пальцем рядом, не касаясь ожога.

Внутри вспыхнул короткий образ.