Я наклонилась и подняла лошадку. Не стала прятать надпись. Не стала переворачивать. Просто держала на раскрытой ладони, чтобы не казалось, будто я украла чужую тайну.

— Он пришёл попросить починить игрушку, — сказала я.

Рейнар медленно перевёл взгляд на меня.

— Я вижу.

— Нет, милорд. Вы сейчас видите не это.

В его глазах вспыхнуло зелёное. Быстро, опасно.

— Не начинайте.

— Уже поздно. Начало лежит у меня в руке.

Тави сделал один крошечный шаг назад.

Я заметила. Рейнар тоже. И именно это, кажется, заставило его остановиться там, где другой мужчина уже сорвался бы на крик.

Он выдохнул. Долго. Через нос.

— Тави, иди к леди Асмере.

Мальчик не двинулся.

— Сейчас, — добавил Рейнар.

Второе слово было приказом. Не злым, но каменным.

Тави поднял глаза на меня.

Не на дядю.

На меня.

И я вдруг поняла, как страшно ему снова остаться одному со своим “видел”. Как долго это слово сидело у него в горле, царапало изнутри и не давало говорить ничем другим.

Я присела перед ним.

— Лошадка высохнет к утру, — сказала я спокойно. — Я поставлю её у камина. Никто её не заберёт.

Тави смотрел недоверчиво.

— Обещаю.

Он не кивнул.

Просто чуть разжал пальцы.

Я поставила игрушку на стол, надписью вниз. Не чтобы скрыть от Рейнара. Чтобы Тави не видел её каждую секунду.

Мальчик пошёл к двери. Когда он проходил мимо Рейнара, тот чуть поднял руку, будто хотел коснуться его плеча. Но не коснулся. Пальцы повисли в воздухе и медленно опустились.

Тави исчез в коридоре.

Сразу после этого тишина стала другой.

В ней больше не нужно было беречь ребёнка.

— Что вы ему сказали? — спросил Рейнар.

— Ничего, что могло бы его сломать.

— Это не ответ.

— А ваш вопрос не про него.

Он вошёл и закрыл дверь.

Не хлопнул. Не угрожал. Просто закрыл.

И почему-то от этого стало тревожнее.

— Лиара, — сказал он, — вы не понимаете, с чем играете.

— С игрушкой ребёнка, который два года молчит после пожара?

— С памятью, которую не следовало трогать.

— Её тронули до меня. Кто-то выжег эти слова на лошадке. Кто-то оставил её у Тави. Кто-то решил, что ребёнок должен носить это в руках и молчать.

Его лицо не изменилось.

Но пальцы сжались.

— Покажите.

Я взяла лошадку и протянула ему.

На этот раз он не схватил. Не вырвал. Принял осторожно, будто игрушка могла рассыпаться от грубого движения. Перевернул.

Прочитал.

Я не смотрела на надпись. Я смотрела на него.

Некоторые мужчины в горе становятся громкими. Разбивают стены, ругаются, требуют крови. Рейнар делался тише. Настолько тише, что рядом с ним начинали дрожать свечи.

— Это не почерк Тави, — сказал он наконец.

— Конечно нет.

— И не Элианы.

Имя прозвучало тяжело.

— Вы знаете её почерк?

— Да.

— А кто мог написать?

Он поднял на меня глаза.

— Вопросы закончены.

Я едва не рассмеялась. Нервно, зло, устало.

— У вас удивительный талант, милорд. Каждый раз, когда правда начинает выглядывать из-под ковра, вы становитесь перед ней и объявляете, что гостиная закрыта.

— Потому что вы не представляете, что может быть под этим ковром.

— А вы представляете?

Он молчал.

Вот и ответ.

Я подошла к столу, забрала лошадку из его рук и поставила обратно у камина.

— Тави сказал одно слово.

— Я слышал.

— “Видел”.

— Он иногда пытается говорить, когда пугается.

— Нет.

— Вы знаете моего племянника меньше часа.

— Зато я в этот час слушала его, а не его молчание.

Рейнар резко повернулся ко мне.

— Осторожнее.

— Я не враг вам.

— Пока вы делаете всё, чтобы оказаться там, где враги обычно начинают.

— В вашем доме, милорд, враги явно давно чувствуют себя хозяевами.

Это было слишком.

Я поняла по тому, как вспыхнул воздух между нами. Не пламенем. Пока нет. Но запахло зелёной грозой, раздавленными листьями, горячим камнем. Дракон под кожей Рейнара поднял голову.

Я не отступила.

Глупо. Наверное.

Но если всю жизнь отступать перед чужим гневом, однажды обнаружишь, что стоишь уже за собственной спиной.

— Вы будете держаться подальше от Тави, — сказал он.

Слова ударили неожиданно больно.

— Что?

— Пока я не решу, что ваше присутствие ему не вредит.

— Ему вредит не моё присутствие. Ему вредит то, что все вокруг знают больше, чем говорят, и считают молчание лечением.

— Вы не лекарь.

— А вы?

Он вздрогнул.

Едва заметно.

Я попала не просто в больное место. Я попала туда, где рана давно срослась неправильно.