После полудня мне прислали обед.

На этот раз прислали.

Поднос принёс тот самый пожилой лакей с длинным лицом. На подносе был суп, ломоть утреннего хлеба, сыр, груши и горячий чай без сонника. К чаю прилагалась маленькая записка.

Не от Рейнара.

От Марты.

“Ешьте, пока тёплое. И не суйте нос в северное крыло на пустой желудок.”

Я невольно улыбнулась.

— Что там? — спросила Сивка.

— Забота в форме угрозы.

— Значит, от госпожи Марты.

Обед я съела почти полностью. Сивка получила половину груши, Пинне мы отправили сыр, а маленький кусок хлеба я положила на блюдце у камина.

Огонь вспыхнул чуть ярче.

— Не радуйся, — сказала я ему. — Мы с тобой ещё не друзья.

Пламя коротко треснуло.

Сивка перекрестилась кухонным способом, как Марта.

Ближе к вечеру я решила выйти.

Не в северное крыло. Не в оранжерею. Не к комнатам Элианы. Я ведь обещала — не прямо, но достаточно, чтобы не начинать войну в первый же день после завтрака.

Я просто хотела пройтись.

Восточное крыло давило. После ночного шёпота и утреннего кольца сидеть в комнате было всё равно что ждать, когда стена снова заговорит первой. А я предпочитала задавать вопросы сама.

Сивка вызвалась проводить меня.

— Чтобы вы не заблудились, — сказала она.

— Или чтобы я не ушла куда нельзя?

— И это тоже.

— Честно.

— Бессмысленно врать женщине, которая слышит тесто.

Мы пошли через галерею.

Дневной свет уже уходил, и замок снова менялся. Вечером Грейнхольм становился красивее и страшнее одновременно. Тени смягчали трещины на камне, свечи зажигали золотые пятна на стенах, зелёные огни в лампах казались глубже. Но вместе с красотой приходило ощущение, что замок перестаёт притворяться обычным домом.

Он вспоминал, что старше всех нас.

Мы прошли мимо портретов предков. Я старалась не смотреть слишком пристально: в старых домах портреты иногда обижаются, если разглядывать их как мебель. Но один взгляд всё равно поймала — женщина с серебряными волосами, в зелёном платье старого покроя. В её лице было что-то от Рейнара: та же форма скул, тот же упрямый подбородок.

— Это кто?

Сивка посмотрела.

— Леди Майра. Прабабка милорда. Говорят, она однажды выгнала из замка целую делегацию короля, потому что они вошли в кладовую в грязных сапогах.

— Разумная женщина.

— А ещё сожгла мост.

— Менее разумная, но я не знаю обстоятельств.

Сивка хихикнула.

Потом мы вышли к той самой галерее, где висел портрет Элианы.

Я не планировала останавливаться.

Конечно, остановилась.

Портрет был большим, почти в человеческий рост. Днём я не успела рассмотреть его как следует. Теперь же свечи по обе стороны рамы горели ровно, и лицо первой жены проступало из полумрака нежно, ясно, почти живо.

Светлые волосы. Белая кожа. Тонкие пальцы, сложенные у пояса. Платье цвета молодой листвы, расшитое жемчугом. На груди — изумрудная брошь-лист. За спиной — стеклянные стены оранжереи и зелёная тень дерева.

Красота без единой ошибки.

Я невольно коснулась своей косы, которая успела растрепаться за день.

— Не надо так на неё смотреть, — прошептала Сивка.

— Как?

— Будто вы хуже.

Я опустила руку.

— Я не хуже.

Сказать это оказалось легче, чем почувствовать.

Портретная Элиана была всем, чем я не была: светлой, утончённой, безупречной. Её наверняка учили танцевать, улыбаться, вести переписку, выбирать правильные драгоценности к ужину. Она не стояла утром по локоть в тесте. Не спорила с кухаркой. Не входила в храм в платье сестры, пока гости шептались о подмене.

Но если присмотреться…

— Она несчастна, — сказала я.

Сивка вздрогнула.

— На портрете?

— Да.

— Все говорят, она здесь такая красивая.

— Красота и счастье редко одно и то же.

Я подошла ближе.

Художник был талантлив. Он спрятал многое, но не всё. Напряжение в плечах. Слишком крепко сцепленные пальцы. Едва заметная тень у губ. Глаза, смотрящие не на зрителя, а туда, где должен был быть выход.

И ещё одна деталь.

На правой руке Элианы не было кольца.

— Сивка.

— Да?

— Когда писали этот портрет?

— Кажется… за месяц до пожара. Или меньше.

— Она уже была женой Рейнара?

— Конечно.

— Тогда почему без кольца?

Сивка подалась ближе, прищурилась.

— Может, художник забыл?

— Художники забывают родинки. Складки. Цвет ленты. Но не обручальное кольцо у жены драконьего лорда, если портрет висит в главной галерее.

За спиной раздался голос:

— Он не забыл.

Я обернулась.