Золотистые волосы, слегка растрепанные и совершенно беззастенчиво занявшие значительную часть моего плеча и рубашки, мягкими прядями рассыпались по сену. Несколько тонких локонов щекотали подбородок, а теплое дыхание касалось моей шеи, вызывая дрожь по всему телу.
Лиза. Точнее, Елизавета Воронцова. Причем спала она так спокойно и естественно, будто именно здесь, на мне, и планировала провести эту ночь.
Я замер, стараясь не шевелиться. Не потому, что боялся ее разбудить, хотя, если быть честным, и это тоже, а потому, что внезапно понял: если я сейчас начну двигаться, то придется признать кое-что крайне неприятное.
А именно то, что происходящее мне… нравится.
Мысль эта пришла неожиданно и, признаться, с некоторым опозданием, но, едва возникнув, оказалась удивительно настойчивой. Мне нравится, что она спит у меня на груди. Нравится ее тепло, которое ощущается сквозь ткань рубашки. Нравится, как мягко касаются кожи ее волосы. И, что особенно тревожно, нравится ощущение, что она рядом.
Я тихо выдохнул, стараясь не потревожить Лизу.
Это было крайне неудачное открытие. Потому что, если отбросить все посторонние детали, ситуация выглядела примерно так: я - представитель рода Морозовых, который десятилетиями пытался докопаться до правды об исчезновении императорского ключа, лежу на чердаке какого-то лесного дома, и на моей груди спит девушка, чья фамилия стоит в самом центре этой старой истории.
Истории, из-за которой один род был изгнан из столицы, а другой десятилетиями вынужден был оправдываться за обвинение, которое, как выяснилось позже, могло быть ложным.
Я осторожно перевел взгляд на девушку. Лиза спала крепко, и сейчас на ее лице не было ни тени того упрямства, которое она обычно демонстрировала наяву. Брови чуть расслаблены, губы слегка приоткрыты, дыхание ровное и тихое.
Я вдруг поймал себя на том, что рассматриваю ее слишком внимательно. Сейчас она выглядела совершенно иначе, чем обычно: не колючей, не упрямой и не готовой спорить по любому поводу, а удивительно спокойной и красивой. Слишком красивой.
Я тихо выругался про себя. Потому что именно в этот момент понял еще одну вещь, куда более неприятную, чем сама ситуация. Елизавета мне нравится.
Не просто как союзник в странной и запутанной истории, в которую мы оба каким-то образом оказались втянуты. Не просто как человек, с которым интересно спорить, смотреть на звезды и убегать от разбушевавшейся коровы. Она нравится мне по-настоящему.
И именно поэтому все происходящее становилось гораздо сложнее, потому что незримой тенью между нами лежал исчезнувший императорский ключ.
Как же все сложно! Изгнанный род Воронцовых, дверь Предела. И мой отец, который посвятил значительную часть жизни тому, чтобы разобраться в этой тайне. Все это давило на меня теперь непосильной ношей.
Я вырос с мыслью, что однажды правда будет найдена. Что рано или поздно станет ясно, кто действительно виновен в исчезновении ключа.
И если окажется, что это действительно были Воронцовы… Теперь я даже думать об этом не хотел. Сначала нужно узнать правду.
Но пока я лежал, пытаясь убедить себя в собственной рациональности, взгляд невольно снова вернулся к ее лицу и к губам цвета спелых вишен. Промелькнула шальная мысль о том, что можно просто наклониться немного ближе…
Я резко втянул воздух. Нет. Совершенно точно нет.
Потому что если я позволю себе хотя бы одну подобную глупость, то вся моя хваленая способность мыслить здраво исчезнет быстрее, чем ключ из императорского хранилища.
Лиза тихо вздохнула во сне.
Моя рука, лежавшая у нее на спине, молниеносно напряглась, удерживая девушку чуть крепче, исключительно из практических соображений, разумеется, чтобы она не скатилась с этого весьма условного ложа.
И только после этого я понял, что именно сделал. Я сам притянул ее ближе.
- Прекрасно, Морозов, - едва слышно пробормотал я.
Елизавета слегка шевельнулась. Золотистые волосы окончательно растрепались по моей рубашке, а ее щека чуть сильнее прижалась к моей груди.
Несколько секунд я просто смотрел на нее, не зная, что делать дальше. А потом Лиза проснулась.
Сначала ее ресницы дрогнули, потом она приоткрыла глаза и несколько мгновений смотрела на меня тем самым сонным, непонимающим взглядом, который бывает у человека, еще не до конца вернувшегося из мира снов.