– Прости, – добавил он уже тише. – Я просто ты мне очень нравишься.

– Я знаю, – ответила я.

Он отстранился, провёл рукой по волосам, будто сбрасывая напряжение.

– Тогда – он заговорщически усмехнулся, – может, хоть фото свои интимные пришлёшь? Чтобы не было так тоскливо сегодня.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Мысль была дерзкой. Запретной. И неожиданно манящей.

Я представила себя обнажённую, в тёплом свете, с телефоном в руке. Представила, как выбираю ракурс. Как смотрю на себя иначе – не как на учительницу, не как на «приличную женщину», а просто как на тело, которое хочет внимания.

Желание пошалить действительно было.

– Я подумаю, – многообещающе ответила я.

Эдик кивнул и радостно заулыбался в сладостном предвкушении.

Он наклонился и поцеловал меня снова. Потом вышел, открыл мне дверь.

Я поднялась в квартиру с ощущением странной пустоты. Вечер тянулся медленно. Я переоделась, включила мягкий свет, заварила чай, но ни вкус, ни тепло не задерживались во мне. Я всё время ловила себя на том, что прислушиваюсь: к телефону, к мыслям, к тишине.

Я ждала.

Ждала, что Гордей напишет. Или появится завтра в школе. Или сделает что-то ещё – дерзкое, грубое, выбивающее почву из-под ног.

Но телефон молчал.

Ночь прошла беспокойно. Я ворочалась, сбрасывала одеяло, снова натягивала его, будто искала защиту от собственных мыслей. Мне снились коридоры школы, пустые классы и его шаги где-то совсем рядом.

Утром я пришла раньше обычного.

Прошла по коридору, заглянула в учительскую, машинально посмотрела в окно на парковку.

Его машины не было.

Прошёл первый урок. Второй. Третий.

Гордей Усманов в школе не появился.

И от этого стало тревожнее, чем если бы он был.

Я ловила себя на том, что жду его взгляда. Его присутствия. Как будто отсутствие оказалось ещё одной формой власти.

На перемене я подошла к окну снова. Пусто.

Он явно что-то задумал, и теперь я ждала этого "что-то".

Вечером меня накрыло тоскливым, липким раздражением. Оно не лечилось ни душем, ни сериалом, ни даже вином.

Я приготовила ужин – привычно, механически. Овощи на сковороде шипели, как мои мысли. В бокале темнело вино, пахло кисло-сладко, как моё одиночество. На кухне было тепло, а внутри пусто.

Я злилась на себя.

Злилась, что весь день ждала Гордея. Что слушала каждый звук в коридоре, будто он вот-вот появится. Злилась, что Эдик – хороший, нормальный, спокойный, а в голове всё равно был Усманов.

Я сделала глоток и поморщилась. Не от вина, а от власти, которую Усманов уже имел надо мной.

Телефон лежал на столе. Молчал. Эдик тоже не писал. Наверное, обиделся. Наверное, решил: «с ней надо аккуратнее». А я я не знала, чего хочу.

Вино сделало мои мысли смелее.

Я вспомнила его просьбу. Неловкую, бесстыдную, порочную, от которой в груди вспыхнула злость и странная искра.

Мне захотелось доказать себе, что я ещё живая женщина, а не только учительница с приветливой улыбкой и вечной «этикой».

Я встала, прошла в спальню. Открыла шкаф, достала прозрачный халат, накинула на плечи. Включила лампу так, чтобы свет был мягким, не жалящим.

Телефон лёг в ладонь тяжело, но уверенно.

Сев на кровать, я раздвинула ноги и сделала несколько снимков своей киски.

Боже, какая некрасивая у меня вагина! Совершенно несексуальная. Может, ракурс неудачный? Или свет падает не так? Перефотографировать, что ли?

Я даже не успела решить, удалять эти фото или нет.

В дверь позвонили.

Резко. Нетерпеливо.

Я вздрогнула так, что телефон едва не выскользнул из пальцев. Сердце ударило в горло. Вино мгновенно выветрилось, как будто кто-то распахнул окно в мороз.

Звонок повторился.

Я запахнула халат плотнее, подошла к входной, посмотрела в глазок.

И у меня внутри всё оборвалось.

Гордей.

Он стоял прямо за дверью с таким лицом, будто пришёл к себе домой, а я прислуга, которая не торопится открывать. В руках гигантский букет, нелепо огромный, вызывающий.

– Катя, открой! – раздался его властный голос. – Я знаю, что ты дома!

Что же делать? Что?

Звонок повторился. Потом Усманов начал долбить в дверь кулаком.

Он мне всех соседей сейчас на уши поднимет.

Трясущимися руками я открыла дверь. Совсем чуть-чуть, на цепочке, чтобы только высунуть нос из квартиры.

– Что вы здесь делаете, Гордей Александрович? Как вы узнали, где я живу?

– Это было несложно. Можно войти? – голос ровный, спокойный. Слишком спокойный.

– Эм... Нет. Я уже сплю, – выдохнула я.

– В половине девятого вечера? Не смеши меня. Так можно войти?

– Нет, — сказала я чётко. И почувствовала, как дрожат пальцы на цепочке. – Нельзя.

Его взгляд на секунду скользнул по моему лицу, по халату, по распущенным волосам, и мне стало не по себе.

– Ты чё там не одна? – вдруг предположил он.