Он вёл машину резче, чем до этого, и я чувствовала, как напряжение исходит от него волнами. Но даже в этом гневе он находил время бросить на меня взгляд – быстрый, оценивающий, напоминающий, что это лишь отсрочка.

Несмотря на то что он спешил, Усманов проводил меня до самой квартиры.

Мне не терпелось заскочить внутрь и спрятаться там от него, но не тут-то было. Тяжёлая, властная ладонь легла на мою талию, притягивая меня к нему на грудь.

Первое прикосновение его губ было неожиданно мягким. Тёплое, влажное, исследующее давление. Он не пытался взять силой. Он пробовал меня на вкус.

Мой разум кричал «нет», но тело взорвалось молчаливым, оглушительным «да». Все нервы, всё внимание сконцентрировалось в одной точке – там, где наши губы встретились.

Усманов не торопился. Он изучал мой рот, как территорию, которая теперь принадлежит ему.

Потом он приоткрыл губы, и я почувствовала касание его языка. Оно было подчиняющим, доминирующим. Моё собственное дыхание перехватило. Инстинктивно, предательски, мои губы разомкнулись в ответ, впуская его.

И тогда поцелуй изменился. Из исследующего он стал властным, глубоким. Его язык вошёл в мой рот, и это было не вторжение, а утверждение позиций. Он вёл себя как хозяин, знакомясь с каждым уголком, вкусом, реакцией.

Голова закружилась. Мои руки, до этого висевшие как плети, сами поднялись и впились в складки его пиджака, чтобы не дать мне упасть. Всё внутри превратилось в жидкий огонь. Ноги подкосились, но Гордей держал меня крепко, так что я ощутила всю твёрдость и мускулистость его тела.

И жёсткий, недвусмысленный выступ на брюках, упирающийся мне в низ живота. От этого давления по мне пробежала судорога чистого, животного желания, и тихий стон вырвался из моего горла прямо в его рот.

Он услышал. И ответил тем, что углубил поцелуй, сделав его почти безжалостным. Его зубы слегка задели мою нижнюю губу, и смесь лёгкой боли и невероятного наслаждения заставила меня вжаться в него ещё сильнее.

Я была полностью в его власти. Рука держала мою спину, его другая рука в моих волосах, его губы и язык перекраивали мою реальность.

Когда он, наконец, оторвался, мы оба дышали, как после бега. Он не отпускал меня, прижимая лбом к своему. Его глаза, тёмные и голодные, смотрели прямо в мои, читая в них всё: шок, стыд, и то неистовое возбуждение, которое пульсировало у меня между ног, делая их ватными.

– Я знал, что ты горячая штучка, – прошептал он хрипло. Его большой палец провёл по моей опухшей, влажной от его поцелуя нижней губе. – Обещаю, нам будет хорошо вместе.

Он отпустил меня, и я едва устояла, прислонившись к холодной двери. Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по моему лицу, по растрёпанному платью, по дрожащим рукам.

– И чтобы я больше не видел рядом с тобой того ушлёпка на "Тойоте", – сказал он чуть громче. – Не люблю делиться. И не собираюсь.

И он ушёл по лестнице, не оглядываясь, оставив меня одну в звенящей тишине, с губами, которые всё ещё горели от его поцелуя. Я провела языком по ним, снова ощутив его вкус. Это был вкус порока, вкус конца моей спокойной, размеренной жизни и начала чего-то нового, пугающего и неотвратимого.

Глава 11. Гордей

Я нёсся домой, как сумасшедший, корил себя за лишнюю минуту, проведённую с Катей. Можно было обойтись без поцелуя. Нужно было сразу мчаться к Стёпе.

Увидев сына, я с облегчением выдохнул. Стёпа сидел на диване с книжкой. С бумажной. Не с планшетом, не с телефоном. Он поднял глаза, как только я вошёл, и тут же выпрямился.

Слишком тихий. Слишком послушный.

Мама появилась из кухни, вытирая руки полотенцем, и сказала сразу, не давая мне даже шанса сделать вид, что я не заметил странности:

– Температура была. Тридцать семь и восемь. Я два раза мерила. Только что. А сейчас как будто и не было.

Она говорила спокойно, но я слышал в этом спокойствии укол. Мол, «видишь, Гордей, ты приехал – и ребёнок вдруг выздоровел».

Я присел рядом со Стёпой, посмотрел на него внимательнее. Лицо чистое, без жара. Глаза ясные, даже слишком. В таких глазах нет слабости – в них ожидание.

– Как ты, сынок? Голова болит? – спросил я.

– Нет, пап.

– Горло?

– Не болит.

– Живот?

– Нет.

Он отвечал быстро и правильно, как будто сдавал экзамен. И смотрел не на меня – куда-то в район груди, избегая прямого взгляда. Так смотрят дети, которые боятся провалиться.

Я перевёл взгляд на мать.

– Мам, – сказал я тихо. – Иди отдохни. Дальше я сам.

Мама приподняла брови: «сам?» – и в этом было всё её отношение к моему «сам». Будто я – человек, который умеет решать любые вопросы, но не со своим сыном.

– Хорошо, – коротко ответила она и ушла, но на пороге обернулась. – Только не не дави на него. Стёпочка сегодня другой.

Другой. Я и сам видел.