Я не могла больше думать. Я могла только чувствовать: грубость его кожи, трущейся о мою, влажный звук соединения наших тел, нарастающий огонь внизу живота, который уже было невозможно контролировать. Это было что-то древнее, тёмное и сладкое. Я сама начала подаваться навстречу его огромному, твёрдому члену, подмахивая задницей.

Ночь не кончалась, она просто тянулась, рвалась на куски тишины и новых прикосновений. Склеивалась обратно его губами на моей спине, его рукой на моей груди. Я теряла счёт времени. В какой-то момент перестала понимать, который час. Хотела, чтобы всё это уже было позади. И в то же время панически боялась, что это кончится.

Я не кричала больше.

Я плакала. Тихо. И от этого было особенно стыдно. От этих слёз, которые текли сами по себе, от смеси унижения, животной радости и опустошающей ясности: меня ещё никто не хотел так безумно, не трахал так неистово, не заставлял чувствовать себя живой и бесстыжей. До боли, до слёз, до потери самой себя.

Усманов собрался быстро. Без лишних движений. Оделся так, как будто спешит на работу, а не выходит из моей спальни, пахнущей нами и нашим грехом.

– Мне пора, – сказал он, стоя в дверном проёме.

Я лежала и смотрела в потолок. Тот же самый. Но он уже не казался прежним. На нём теперь был отпечаток этой ночи.

– Ты могла бы попросить остаться, – добавил он с насмешкой.

Я не ответила. Я боялась, что если открою рот, то попрошу. И это будет последней капитуляцией.

Глава 15. Гордей

Суббота всегда была для меня пустой. Не выходной, а именно пустой. Когда телефон молчит, а дом вдруг становится слишком большим. Я привык заполнять эту пустоту шумом: встречами, поездками, железным скрежетом гантелей в спортзале. Чем угодно, лишь бы не слышать, как собственное дыхание эхом отдаётся в тишине.

Сегодня было иначе. Сегодня в доме не хватало Кати. И это «не хватало» было не абстрактным чувством, а физическим, как пустота в желудке или холод на стороне кровати, где никто не спит.

Смешно даже. Суббота. Никаких уроков. Радоваться нужно, а мне совсем не радостно. Потому что с ней уходила не просто «девушка для траха», как я внушал себе три недели назад. Уходил друг. Да, именно так. Она втиснулась в нашу жизнь не только в роли любовницы, но и в роли того самого связующего звена, которого между мной и Стёпой не хватало годами.

Раньше я был для него фигурой авторитетной, далёкой, иногда раздражённой, иногда виновато-щедрой. Мы существовали в параллельных мирах: его – школа, игры, мультики; мой – работа, встречи, женщины, которых он никогда не видел.

Катя, сама того не планируя, построила мост. Она спрашивала у меня: «А вы в детстве тоже ненавидели задачи про трубы и бассейны?». И я, смеясь, рассказывал. А Стёпа слушал, широко раскрыв глаза: оказывается, папа тоже был маленьким и тоже косячил. Она, делая с ним английский, могла повернуться ко мне: «Гордей, а как будет гаечный ключ, ты ж механик?» – и мы все трое лезли в словарь, спорили, хохотали.

Благодаря ей я стал для сына ближе, научился не проверять домашку с каменным лицом, а сначала спросить, как вообще прошёл день. И Стёпа, чувствуя это, перестал съёживаться при моём приближении. Он начал рассказывать мне о своих мыслях, доверять секреты, не боясь показаться глупым или разозлить меня.

И в этом была тихая, ничем не измеримая заслуга Кати.

Мама появилась ближе к обеду. Её взгляд, холодный сканер, прошёлся по гостиной, где мы с сыном смотрели мультики вместо привычного выполнения домашки.

– А где ваша учительница? – голос был ровным, но в слове «ваша» слышалась закопанная булавка.

– Сегодня выходной, бабушка, – с сожалением вздохнул Стёпа.

Она кивнула, и в уголках её губ дрогнуло что-то вроде удовлетворения.

– Наконец-то. Хоть один день без посторонних в доме.

Раздражение накатило волной, горячей и кислотной. Мы тут с сыном скучаем по ней, вообще-то.

– Катя не посторонняя.

– Для тебя, может, и нет. Как будто я не знаю, где ты по ночам пропадаешь, – отчеканила мама. – А для ребёнка – учительница. И не более. Не строй иллюзий, Гордей. У неё своя жизнь. А ты для неё – удобный случай. Отец ученика с деньгами и свободными вечерами.

Каждая её фраза била точно в больное. Потому что эти же черви сомнений иногда шевелились и во мне. Но услышать всё это вслух было невыносимо.

Я всего лишь хотел потрахаться с красивой девушкой, а теперь сам не понял, как втянул во всю эту историю сына и даже немного маму.

– Не надо, – ответил я резко. – Это другое.

– Ага. Все так говорят, – вздохнула мама, и в её глазах мелькнули усталость и боль. – А потом остаются с ребёнком и пустым домом.

Я промолчал. Спорить было бесполезно. Она защищала нас от призрака Татьяны, а я уже был пленён другим призраком – призраком возможного счастья, которое пахло её духами и звучало её смехом.

После обеда мы гуляли со Стёпой. Воздух был колючим, почти что зимним.

– Она смешная, – вдруг сказал он.

– Кто?