– Что «мам»? – ровно спросила она. – Я правду говорю.
Правда у неё всегда была как нож. Без крови. Но с разрезом. Стёпа опустил голову. Я увидел, как он сжал ложку.
Я подошёл к нему, положил ладонь на плечо. Он не отстранился. Это уже было победой.
– Хватит, – сказал я матери тихо. – Катя придёт. Обязательно придёт. И ты, мама, будешь с ней приветлива и добра, если желаешь счастья своему внуку и хочешь и дальше с ним общаться.
– Ты мне угрожаешь? Из-за неё?
– Да. Пусть это будет угрозой. Расценивай как хочешь.
Мама пожала плечами. Для неё это было «ну ладно». Для меня – война без выстрелов. И сейчас я не хотел войны. Я хотел одного: чтобы к вечеру сын не смотрел на дверь так, будто там решается его судьба.
Я сам смотрел на дверь.
Смешно. Взрослый мужик, который умеет закрывать сделки на миллионы, который привык, что люди встают, когда он входит, который не боится ни налоговой, ни конкурентов, ни угроз. И вот я стою и думаю: придёт ли женщина, которая мне никто по статусу. Учительница. И всё.
Я мог бы написать ей. Мог бы приехать. Мог бы снова продавить. Вернуть привычную схему: «я решил, значит так и будет».
У меня всё для этого есть. Номера. Люди. Влияние. Даже то чёртово чувство, что я имею право.
Но я оставил её в покое.
Не потому, что стал благородным, потому что понял: если я ещё раз надавлю, она сломается. Или уйдёт навсегда, уволится из школы, уедет из города... Да всё, что угодно. У Кати есть стержень.
И тогда я останусь не просто один. Я останусь мразью, которая добилась её силой.
В середине дня Стёпа начал нервничать.
– Пап, ты можешь ей позвонить? – спросил он вдруг.
Я замер.
– Зачем?
– Ну вдруг она забыла.
Он сказал это так, будто защищал её. Будто искал оправдание заранее, чтобы не было больно.
– Она не забыла, — сказал я. – Она взрослый человек. Она сама решит.
– А ты хочешь, чтобы она пришла? – спросил он.
Вот так. Прямо. Детской логикой, которая режет по живому.
Я хотел соврать. Сказать «мне всё равно». Сказать «главное – ты». Сказать «не лезь». Всё, что я обычно говорю, когда не хочу открывать нутро.
Но я устал врать. Даже себе.
– Да, – сказал я. – Хочу. Больше всего на свете.
Стёпа посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Будто я впервые сказал что-то настоящие.
– Тогда она придёт, – уверенно сказал он.
И ушёл в комнату, а я остался один. И вдруг в этом ожидании я понял, что люблю Катю.
Не за то, что она красивая. И не за то, что она да, чёрт, я хотел её, так, как хотел мало кого. Я любил за то, как она говорит со Стёпой. Как она его не ломает. Как видит в нём человека. Как не боится сказать мне правду. И как при этом сама дрожит внутри, но всё равно стоит.
Она была моей слабостью. И я сам её мучил.
Я сто раз мог остановиться. Сто раз мог выбрать другой путь. Не шантаж. Не давление. Не грязь. Но я выбрал то, что умел. Потому что иначе я бы признал: я не знаю, как добиваться женщину без власти.
И вот я стою в день рождения сына и жду, придёт ли она. И понимаю: это ожидание – моя расплата. Моя маленькая, но честная расплата. Потому что впервые я не могу взять силой.
К вечеру дом наполнился детским шумом. Пришли дети из класса, аниматоры. Мама суетилась, улыбалась, держала лицо. Я тоже держал. Старался быть «нормальным». Старался не смотреть на дверь каждые десять секунд.
Не получалось.
Стёпа иногда замирал, будто прислушивался. Я видел это. И в эти моменты мне хотелось выть.
Я подошёл к окну в сотый раз, наверное, и тут я увидел её.
Катя шла по двору с пакетом в руках.
Я не двинулся. Не бросился к двери. Не выбежал. Хотя очень хотел. Я просто стоял и смотрел, как она приближается.
Я понял: я могу хотеть её, могу скучать, могу сходить с ума, но если я действительно люблю, я должен научиться видеть её границы.
Даже если меня самого от этого ломает.
Глава 22. Гордей
Глава 22. Гордей
– Я рад, что ты пришла, – сказал я сразу.
Она кивнула, улыбнулась немного растерянно, как будто до последнего не верила, что решится сюда прийти. Я видел это: напряжение в плечах, аккуратность в движениях. Она была здесь, но какая-то отчуждённая.
Стёпа бросился к ней.
– Екатерина Андреевна! – он буквально повис на ней, сияющий, счастливый, такой живой, что у меня сжалось внутри.
Вот ради этого всё и было. Всё.
Я смотрел, как Катя поздравляет моего сына, дарит ему подарок, улыбается, гладит его по волосам, и у меня сердце готово было выскочить из груди.
– Пойдём, – сказал я чуть позже. – На минуту. Поговорим.
Она напряглась, но пошла. Без сопротивления. Это было важно. Я не тянул, не касался – просто открыл дверь в соседнюю комнату и закрыл за нами.