Я не успела ничего сказать. Не успела даже выдохнуть.

Гордей двинулся. Это было одно плавное, стремительное и невероятно мощное движение. Он просто закрыл расстояние между дверью и Эдиком за два шага. Эдик только успел выпучить глаза и инстинктивно вскинуть руки, чтобы защититься.

Но Гордей не стал бить его в лицо. Он нанёс один короткий, сокрушительный удар кулаком в солнечное сплетение. Звук был глухим, смачным, как удар по туго набитому мешку. Эдик ахнул, не крикнул, а именно ахнул, согнувшись пополам, и отлетел назад, ударившись спиной о стену с таким стуком, что с потолка посыпалась штукатурная пыль. Он закашлялся, захрипел, изо рта у него брызнула слюна.

И тогда Гордей наклонился к нему. Не для удара. Просто приблизил своё лицо к его лицу, скорченному от боли и ужаса.

– Ещё раз подойдёшь, мразь, ещё раз посмотришь в её сторону или слово скажешь, – голос Гордея был низким, лишённым всяких интонаций. Таким я его никогда не слышала. Голос из того мира, о котором он никогда не говорил. – Я тебя закопаю в лесу так, что даже кроты не найдут. Понял, сука?

Он стоял между мной и Эдуардом. Широкий, тёмный, чужой в этом жёлтом свете мигающей лампочки. И в то же время – абсолютно мой. Единственная защита в этой вдруг ополчившейся вселенной.

Эдик, отдышавшись, выпрямился. В его глазах был страх, но ещё и бешенство.

– Ты охуел, что ли? Да я я вызову ментов! Я тебя

– Вызывай, — Гордей врезал ему ещё раз, и Эдик снова отлетел к стене. – И первым делом расскажешь, как в десять вечера караулил одинокую, беззащитную девушку в подъезде. Свидетелей, я думаю, найдём. Камеры проверим. Ну? Звони.

Они смерили друг друга взглядами. Эдуард первый отвёл глаза, сплюнул на пол, пробормотал что-то невнятное и, потирая бок, зашаркал к лифту. Двери лифта с лязгом закрылись, увозя его. В подъезде снова стало тихо.

Я смотрела на Гордея, на его сжатые кулаки, на жёсткую линию скул. И понимала: той жизни, где можно было делать вид, что всё сложно, но как-нибудь само утрясётся, не было. Обратной дороги не существовало.

Глава 28. Катя

На следующий день Гордей пришёл в школу. Не тайком, ко мне в кабинет, а открыто. К директору.

Я узнала об этом ближе к вечеру, когда меня снова пригласили в тот самый кабинет. Владимир Степанович выглядел смущённым и слегка испуганным.

– Екатерина Андреевна, – начал он, обходя стол. – Ко мне приходил Гордей Александрович. Очень решительно настроенный.

– Что вы имеете в виду? – спросила я, чувствуя, как сердце замирает.

– Он сказал, – директор выдохнул, – что вы с ним что вы его невеста. Что у вас серьёзные намерения. И что вы собираетесь вступить в брак. И попросил... нет, потребовал... положить конец любым спекуляциям на этот счёт, иначе он будет решать вопрос через свои каналы, и нам это мм не понравится.

У меня перехватило дыхание. В ушах зазвенело.

– Что? Вы ничего не напутали?

– Нет. Усманов был предельно ясен, – Владимир Степанович посмотрел на меня по-новому: не как на проблемную сотрудницу, а как на человека, имеющего за спиной некую неподконтрольную силу. – И, знаете Формально это меняет ситуацию. Если это перейдёт в брак, а не останется мм служебной интрижкой

Я вышла из кабинета, как во сне. Ноги были ватными. В коридорах было пусто, уроки кончились. Солнце садилось, бросая длинные оранжевые полосы на линолеум.

Это был гениальный ход, конечно. Грубый, мужской, прямолинейный, как удар кулаком по столу. Гордей взял и одним движением перевёл все наши сложные отношения в другое правовое поле. Из скандальной истории в банальную, почти приличную «помолвку». Директор теперь будет бояться не сплетен, а бояться его. Родители задумаются, прежде чем совать нос. Это была идеальная тактическая уловка в этой абсурдной войне.

И от этой мысли стало грустно до слёз.

Потому что это была всего лишь уловка. Красивая, эффектная ложь во спасение. А что ему ещё оставалось? Признаться, что мы просто не можем друг без друга, что между нами – дикая, неподконтрольная страсть и какая-то болезненная зависимость, которую ни в какой брак не упакуешь? Сказать, что мы – два сломанных человека, которые нашли друг в друге одновременно и якорь, и пропасть? Нет. Мир таких историй не понимает. Миру нужны ярлыки. «Жених и невеста» – понятный, социально одобряемый ярлык.

Я медленно пошла по коридору, к выходу.

А если бы это было правда? От этой крамольной, сладкой и одновременно пугающей мысли в груди сжалось так больно, что я остановилась, опершись ладонью о прохладную стену, покрытую детскими рисунками. Если бы он не просто использовал этот ярлык как щит, а на самом деле хотел этого. Не «когда-нибудь, если всё устаканится», а вот так, прямо сейчас, среди этого хаоса, протянул бы руку и сказал: «Всё, Катя. Хватит бегать. Будь моей. По-настоящему».