Палец зависал.

Я представляла, как он почует, что я его разблокировала. Что он поймёт, что он усмехнётся своим чувственным ртом и решит: «Ага. Сломалась. Соскучилась по тому, как я вхожу в неё, не спрашивая». И от этой мысли по телу растекалась предательская волна тепла.

Это выглядело смешно, жалко. И именно поэтому я никому бы никогда не призналась в том, что происходит. Потому что никто не понял бы, как можно хотеть и бояться одного человека так, чтобы от этого сходить с ума по ночам.

Я не понимала, чего хочу.

Чтобы он пристал? Чтобы пришёл, прижал меня к холодному стеклу окна, заглушив мои слова поцелуем, и снова забрал у меня право выбирать? Чтобы снова было просто: «он решил, значит так», и моё тело могло просто откликаться, без мучительных мыслей?

Или чтобы отстал? Чтобы исчез, и я наконец-то смогла восстановить себя по кусочкам, как разбитую чашку, которую всё равно потом будет видно, что клеили?

Мне хотелось и того, и другого. Одновременно. Я ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что простыни пахли уже не им, а его отсутствием, и это было невыносимее.

На работе я держалась. Почти. Я улыбалась детям, проверяла тетради, говорила правильные слова. Ставила оценки. Отвечала родителям в чате. Всё как обычно. Только внутри у меня постоянно было ощущение, будто мне сняли кожу, и я хожу голая по морозу. Каждый случайный взгляд мужчины-коллеги заставлял меня вздрагивать от дикого, нелепого разочарования, что это взгляд неего , не тот, что прожигает насквозь.

Стёпа пару раз спросил про занятия.

– Екатерина Андреевна, а вы к нам придёте ещё?

Я улыбнулась, как умеют улыбаться учительницы, когда им хочется выть, когда они представляют, как чьи-то губы прикусывают их нижнюю губу, нежно и больно.

– Посмотрим, Стёпа. Скоро у вас каникулы. Потом решим.

Он кивнул. И я видела, что он расстроился. И тут же на меня накатывало чувство вины. За него. За себя. За Гордея. За всё сразу.

А Гордей молчал.

Глава 18. Катя

Я ждала, что он сделает хоть что-то: напишет с другого номера, попросит что-нибудь передать через Стёпу, подойдёт в коридоре, перехватит на парковке. Хоть что-то. Чтобы я могла сказать «нет» и почувствовать себя правой. Чтобы моё «нет» наконец прозвучало для кого-то, кроме меня.

Но он не давал мне этой возможности.

В один из вечеров я не выдержала. Открыла окно на кухне, чтобы впустить холод и отрезвить голову. Достала вино. Налила полбокала. Выпила глоток и поморщилась. Не от вкуса, а от мысли, что я опять пытаюсь заглушить не то. Заглушить пульсацию в самых сокровенных местах, которая возникала всякий раз, когда я вспоминала тяжесть его тела на своём.

Телефон лежал рядом. Чёрный экран. Молчание. Я снова нашла номер Усманова в списке.

"Разблокировать".

Ну, напиши же! Ну, сделай что-нибудь!

Хоть плохое. Хоть привычное. Пришли хотя бы точку. Чтобы я знала, что ты там. Что ты ещё помнишь меня.

И тут же испугалась самой себя.

Потому что это и было самым страшным: я уже не знала, что во мне сильнее: желание свободы или желание той боли и той сладости, которые он приносил, которые были понятны, как алгоритм: его власть — моя капитуляция — наш взрыв — моё опустошение.

Я ждала, что экран вспыхнет сразу, что Гордей почувствует это магическим образом и ответит. Может быть, одним словом. «Жди». Или «Выйди». Словом, которое снимет с меня всю ответственность.

Потом резко вернула обратно в блок. Как будто обожглась. Ладонь была влажной.

Села на пол у кухонного шкафа. Спина упёрлась в дверцу. Холодный линолеум под ногами. Всё слишком реальное, слишком простое. А внутри бушевало что-то сложное, тёмное и влажное от желания.

Я закрыла лицо ладонями и расплакалась. Тихо, чтобы никто не услышал, как плачут взрослые женщины, которые днём учат детей правилам, а вечером сами мечтают, чтобы кто-то эти правила грубо нарушил, разомкнув им колени и заглянув в самую душу, которую они путают с телом.

Я не знала, чего хочу от Гордея. Я не знала, чего хочу от себя.

И самое мерзкое — я начинала подозревать, что его молчание не потому, что я ему надоела.

А потому что он понял: если перестанет давить, я сама начну тянуться к нему.

От этой мысли мне стало совсем плохо.

Я уткнулась лбом в колени и сидела так долго. Колени были влажными от слёз, а телефон молчал. И в этом молчании было слишком много власти. Власти, которая заставляла меня помнить каждую деталь, каждый стон, каждый шёпот. И хотеть этого снова. Просто чтобы перестать хотеть.

Гордей пропал, а Эдуард стал появляться там, где ему делать было нечего.

Не буквально. Он не стоял под моим окном, не караулил у подъезда. Он делал хуже. Он встраивался в мою жизнь аккуратно, как заноза под ноготь: вроде мелочь, а ты всё время чувствуешь.

Утром сообщение:

"Ты как?"

Через час ещё одно: