– Ну как? – тут же подлетела Ольга Николаевна с кружкой кофе. – По голосу хоть не полный идиот?

– По голосу – я задумалась. – По голосу – человек, который привык командовать. И которому не привыкли возражать.

– Ой, – хмыкнула она. – С такими осторожней. У нас одна молодая историчка как-то задела какие-то «чувства» одного бизнесмена, так он жалобу в департамент накатал, как будто она его ребёнка из окна выбросила.

Я усмехнулась, но где-то на дне желудка зашевелилось беспокойство. Слишком низкий голос. Слишком спокойное «разберусь». Слишком легко согласился на встречу.

Среди родителей проблемных детей такие редко встречаются. Обычно: обиды, крики, «мой ребёнок золотой, это вы ничего не умеете». А тут – холодное деловое согласие.

И почему-то от этого становилось только тревожнее.

Утро следующего дня началось нормально. Я дошла до школы по мерзкой ноябрьской слякоти, по пути сто раз проклиная собственное упрямство – кто меня за язык тянул связываться с очередным «успешным бизнесменом»?

В голове крутилась мысль: «В двенадцать». Я успокаивала себя тем, что, возможно, отец Степана окажется вполне адекватным: поговорим по-деловому, выстроим общую линию, объясним мальчику, что некоторые шутки – это не смешно.

Но с самого первого урока Степан был другим.

Он сидел тихо, не перебивал, даже пару раз поднял руку. Я поймала его взгляд – настороженный, напряжённый.

– Ты говорил с папой? – шёпотом спросила я на перемене, когда дети выходили из кабинета.

Степан дёрнулся, будто я ударила его по плечу.

– Говорил, – буркнул он. – Зачем вы ему на меня настучали?

– Потому что мне важно, чтобы ты нормально учился, – спокойно ответила я. – Я не враг тебе, Степан. Твоя задача – учиться, моя – помочь тебе. А папа должен быть в курсе, как у тебя дела.

Он фыркнул и отвернулся, но в глазах промелькнуло что-то похожее на страх. Настоящий, детский.

И от этого мне стало ещё хуже.

К двенадцати у меня пересохло во рту. Урок закончился, я отпустила детей и осталась в пустом классе на пару минут, приводя мысли в порядок. Пальцы автоматически поправили узелок шарфика, я проверила, застёгнута ли пуговица на пиджаке, смахнула мел с юбки.

«Ну что ты, как перед экзаменом?» – мысленно одёрнула я себя.

Спустилась в учительскую, бросила взгляд на часы. Без пяти двенадцать. На столе аккуратно лежало личное дело Степана, рядом – мои записи о его поведении. Я ещё раз пробежалась глазами по тексту, стараясь сформулировать главную мысль: «Ребёнку не хватает внимания, он провоцирует всех, чтобы его наконец заметили».

Дверь распахнулась ровно в двенадцать.

Я даже не сразу поняла, что это – он.

Сначала в учительскую ворвался запах. Смешение свежего воздуха, дорогого парфюма и чего-то кожаного, тёплого. Потом – чёрная куртка, блеск металла на молниях, белая рубашка, расстёгнутая чуть ниже допустимого приличиями.

Мужчина вошёл так, как будто он вернулся к себе домой. Окинул взглядом помещение длинным, цепким, мгновенно оценив всё: облупленные шкафы, старый линолеум, поникшие растения на подоконнике и меня.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.

– Вы Синичкина? – спросил он, даже не отрывая взгляда.

Голос – тот самый, из трубки. Низкий, ленивый, с опасной хрипотцой.

– Да, – наконец ответила я, заставляя себя подняться со стула. – Екатерина Андреевна. Добрый день.

– Гордей Усманов, – он слегка кивнул, не протягивая руки.

И это было даже к лучшему – я сомневалась, что смогу нормально держать шариковую ручку и не уронить её, что уж говорить о рукопожатиях.

Глава 2. Катя

Ольга Николаевна, сидевшая у окна, буквально впилась взглядом ему в спину. Я услышала, как кто-то тихо присвистнул. Учительская мгновенно наполнилась сдержанным женским вниманием – даже Марья Ивановна, обычно непроницаемая, приподняла брови.

Он был совсем не тем серым, уставшим мужчиной, которых я привыкла видеть на родительских собраниях. Высокий. Широкие плечи, как у спортсмена. На шее – татуировка, уходящая под ворот рубашки. Тёмные волосы, гладко зачёсанные назад. Лицо – резкое, немного грубое, с упрямой линией скул и губ.

И глаза. Серо-зелёные, тяжёлые, внимательные, с той породой взгляда, которому не привыкли говорить «нет».

– Присядьте, – я указала на стул. – Поговорим о Степане.

Он не сел сразу. Сначала подошёл к столу, мельком глянул на лежащее на нём дело, затем перевёл взгляд на меня. Сверху вниз. Не вульгарно, но достаточно внимательно, чтобы я почувствовала, как по коже пробегают мурашки.

– Сначала скажите, в чём именно проблема, – неторопливо произнёс он. – По предмету отстаёт? Оценки плохие?

– По предмету он как раз неплох, – ответила я, стараясь держаться профессионально. – У Степана хороший словарный запас, он быстро схватывает материал. Но

– Но? – уголок его губ чуть дёрнулся.