Но когда на пороге моего дома в день рождения моего сына появилась Татьяна, меня будто ударили по затылку.

Не больно. Оглушающе.

Я не сразу сдвинулся с места, потому что охуел. Просто смотрел. И видел одновременно всё: как она стоит, как держит сумку, как чуть приподняла подбородок, будто пришла не просить, а требовать.

И как Стёпа Стёпа сначала замер, а потом его лицо исказилось так, будто у него перед глазами ожил кошмар из книжки.

– Мама?.. – выдохнул он.

Это слово было произнесено не с радостью, а с ужасом.

Татьяна шагнула вперёд, и в голосе у неё появилось то самое, что я помнил с тех времён: сладкая, вязкая уверенность, что всё можно повернуть, как ей надо.

– Стёпочка Стёпочка иди ко мне, сынок! С днём рождения, милый!

Блять, меня будто серпом по яйцам резануло.

Стёпка всхлипнул. Резко, по-детски, как будто в груди что-то лопнуло. И не пошёл. Не сделал ни шага. Он развернулся и метнулся не ко мне.

К Кате...

Уткнулся лицом ей в живот так, будто пытался спрятаться внутрь, будто хотел стать маленьким и исчезнуть.

У меня в глазах потемнело.

Катя подняла на меня взгляд – испуганный, но собранный. Она обняла Стёпу руками, как щитом, и я вдруг понял, насколько она сильнее, чем я думал. Не сильная, независимая женщина из лозунгов феминисток, а просто человек, который остаётся, когда ему самому страшно.

– Катя – сказал я глухо. – Уведи Стёпу в его комнату.

Она кивнула. Не задавала вопросов. Просто прижала Стёпу крепче и пошла, гладя его по голове, шепча что-то успокаивающее, чего я уже не слышал.

А я остался.

В гостиной было мёртвое молчание. Дети стояли с тарелками, взрослые – с натянутыми улыбками. Мама уже шагнула к Татьяне, как к угрозе, которую надо немедленно обезвредить. Но я поднял руку.

– Мам, – сказал я. – Не надо.

Она замерла. Я видел, как ей хочется вмешаться, закричать, выгнать, закрыть, стереть. Но сегодня это была не её война.

Я повернулся к гостям.

– Праздник закончен, – сказал я громко, чётко. – Извините. У нас ситуация.

Никто не спорил. Они быстро засуетились, начали собирать детей, говорить какие-то дежурные слова: «ой-ой, мы всё понимаем», «ничего страшного». Они боялись смотреть на Татьяну и на меня. Я чувствовал это.

Я проводил их механически. Открывал дверь, кивал, закрывал. Как робот. Внутри всё было натянуто до звона.

Когда ушли последние, мама встала рядом со мной у двери.

– Может, я останусь, – сказала она сухо. – Ты не будешь один с этой

– Мам, – перебил я. – Поезжай домой.

Она ушла, но ещё на пороге обернулась, будто хотела сказать что-то важное, оправдаться или обвинить. Я не дал ей шанса. Закрыл дверь.

Остались только мы.

Я и Татьяна.

Она стояла посреди гостиной, осматривалась так, будто пришла на экскурсию. Как будто это не дом, где она когда-то оставила ребёнка. А место, где ей теперь что-то должны.

– Неплохо ты устроился, – сказала она, оглядываясь. – Прямо богатенько.

Я молчал. Мне было страшно говорить. Потому что, если я открою рот, я могу не остановиться.

Страшнее было другое. Я хотел прибить эту кукушку, задушить голыми руками. Если бы она причинила боль мне, я бы стерпел, как терпел и раньше, много лет. Но она задела Стёпу!

– Где мой сын? – спросила она, и голос у неё стал резче. – Почему он убежал? Ты что ему наговорил?

– Я сказал ему правду, – ответил я, из последних сил держа себя в руках.

– Какую ещё правду? – она прищурилась.

– Что ты умерла.

Она засмеялась коротко.

– Ну конечно. Легче же сказать, что я сдохла, чем признать, что ты меня довёл.

Я шагнул ближе.

– Ты ушла от двухлетнего ребёнка, Татьяна.

Она пожала плечами, и это движение было таким знакомым, что меня затошнило.

– Зачем ты пришла? – спросил я.

Она посмотрела на меня, и в её глазах не было ни стыда, ни сожаления. Только расчёт.

– Мне нужны деньги, – сказала она просто. – И я хочу сына. Я соскучилась по нему.

Я даже не сразу понял. Настолько это прозвучало буднично. Как заказ в кафе.

– Что? – переспросил я.

– Ты всё слышал, Усманов, – она сделала шаг вперёд. – Деньги. Нормальные. Я вижу, что они у тебя есть. Иначе я заберу Стёпу. Я мать. У меня есть права.

– Ты столько лет не вспоминала, что ты мать, – сказал я. – Сейчас вспомнила?

Она улыбнулась.

– Думай что хочешь, Гордей, – сказала она. – И ты же понимаешь суд.

Слово «суд» она произнесла с удовольствием. Будто это её козырь.

Я не выдержал и усмехнулся. Жёстко.

– Ты правда думаешь, что это прокатит?

Она прищурилась.

– Я найду, как сделать, чтобы прокатило, – сказала она. – Я могу рассказать в суде правду. Про то, что ты врал нашему сыну. Про то, что я умерла. Про то, что ты нарочно отнял у него мать.

Мне стало жарко. Это была грязь. Это был удар туда, где у меня не было брони.