Отец моего ученика Страница 16 из 41
Скорость
7
Главы
0%
Страница 16 из 41

Телефон завибрировал в кармане – раз, второй. Я достал его, не глядя пролистнул уведомления: встреча, созвон, отчёт, завтра в десять, завтра в двенадцать. Всё это привычно держало меня за горло – до тех пор, пока я не посмотрел на сына. На его сжатые пальцы, на то, как он будто старается занимать как можно меньше места.

Я положил телефон на стол экраном вниз и, не раздумывая, набрал помощника.

– Отмени всё на завтра, – сказал я. – Да. Всё. Я недоступен.

Помощник что-то начал уточнять, но я уже сбросил.

Впервые за долгое время мне стало не страшно отменять. Страшно было другое – понять, сколько раз я мог так сделать, но не сделал.

– Слушай, – сказал я Стёпе, стараясь говорить обычным голосом. – Сегодня я буду дома. Весь вечер. И завтра тоже.

Он замер. Не улыбнулся, будто не позволил себе. Только глаза на секунду вспыхнули и тут же потухли.

– Весь день? – переспросил он тихо.

– Весь день, – повторил я и сам удивился тому, как у меня внутри от этого слова что-то оттаяло.

Мы начали с простого. Я предложил приставку – он отказался. Кивнул на настольную игру, которую когда-то дарили на Новый год и так и не открыли. Достал коробку, распаковал аккуратно.

Мы играли два часа. Потом ещё. Он спорил, доказывал, радовался победам и вдруг неожиданно позволял мне выиграть, будто боялся, что если папа проиграет – папа разозлится и уйдёт. Я ловил себя на том, что наблюдаю за ним не как за «сыном, которого надо воспитать», а как за человеком. Маленьким, но уже слишком взрослым.

Потом мы пошли на кухню. Он захотел сам сделать омлет. Я стоял рядом, держал сковороду, а он мешал яйца и старательно солил, высунув язык от усердия. У него дрожала рука – не от болезни, а от волнения. Он всё время будто проверял: «я делаю правильно? ты доволен?»

В какой-то момент он спросил, не глядя на меня:

– Пап а Екатерина Андреевна она правда не злится на меня?

Я замер на секунду. Слишком уж часто в его вопросах звучало одно и то же: страх быть лишним.

– Она злится, когда ты перегибаешь, – сказал я честно. – Но она не ненавидит тебя. Это разные вещи.

– Она сказала, что мне внимания не хватает, – пробормотал он и быстро добавил: – Я же уже не маленький.

Он сказал это так, будто оправдывался. Не передо мной – перед самим собой.

Я хотел ответить жёстко. Хотел сказать: «не ври». Но язык не повернулся.

Потому что я вдруг понял: этот разговор – не про дисциплину. И даже не про школу. Он про дыру, которую я сам оставил. Про пустое место, которое пытался закрыть бабушкой, кружками, подарками.

Про мать.

Татьяна всплыла в голове, как заноза, которую можно игнорировать годами, пока не заденешь и не поймёшь, что она всё это время была внутри.

Я редко думал о ней. Не потому, что забыл. Потому что в любом воспоминании о Татьяне была грязь. Не в прямом смысле, в моральном. Она ушла так легко, словно речь шла не о ребёнке, а о проекте, который ей надоел.

Я помню тот день до деталей: серое утро, ключи на столе, её чемодан, который она закрывала без истерики, без дрожи. Как будто собиралась в отпуск.

– Я не могу, Гордей, – сказала она. – Я задыхаюсь. Я хочу жить.

Я тогда спросил только одно:

– А Стёпа?

Она пожала плечами. Такое движение – будто стряхнула с рукава пылинку.

– Ты справишься.

Справлюсь. Конечно. Я же всегда справляюсь. Я умею решать вопросы.

Только есть вещи, которые не решаются деньгами и связями. Есть вещи, которые решаются тем, что ты просто остаёшься.

Стёпа тогда ещё долго ждал. Он стоял у окна и смотрел на двор. Бегал к двери. Я видел, как он с каждым днём становится тише. И в какой-то момент мне надоело отвечать на вопрос: "Когда придёт мама?"

Я сказал сыну, что мама умерла.

Сказал – и будто ударил себя самого. Но убедил себя, что так будет легче. Что ждать живую мать, которая не приходит, – страшнее, чем оплакать мёртвую.

Я не знаю, что из этого было действительно ради него, а что – ради моего собственного спокойствия. Чтобы не видеть в его глазах надежду, которую я не могу оправдать.

И вот сейчас он сидит рядом со мной. Живой. Настоящий. И явно не больной.

Но я не злюсь.

Потому что, если ребёнок врёт про температуру, чтобы отец остался дома это не «плохое поведение». Это отчаяние. Это просьба, которую он не умеет произнести вслух.

Поздно вечером, когда мы уже посмотрели фильм и я уложил его спать, Стёпа вдруг тихо сказал в темноте:

– Пап ты завтра правда будешь?

Я сел на край кровати, поправил одеяло. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, и мне показалось, что он сейчас снова маленький. Тот, который стоял у окна.

– Буду, – сказал я. – Обещаю.

Он кивнул и почти сразу закрыл глаза – будто только этого и ждал весь день. Будто его «температура» была просто ключом, чтобы открыть дверь, за которой наконец-то появился отец.