— Они не кланяются, — он кивнул в сторону старухи, которая вышла из крайнего дома с караваем хлеба в руках. — Они благодарят. Это разные вещи.

Старуха подошла к саням, протянула хлеб.

— Возьми, дочка, — сказала она. — Ты голодная, я вижу. И замёрзшая. И уставшая. Ешь. У нас всё есть. Мы выжили. Ты выжила. Теперь надо жить.

Я взяла хлеб.

Горячий, свежий, пахнущий рожью и домом.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не надо нас благодарить, — старуха улыбнулась беззубой улыбкой. — Это мы тебя должны. Век не отдадим. Но хлеб — это не долг. Это любовь. Запомни, дочка: любовь — единственное, что не нужно возвращать.

Она ушла.

А я сидела в санях, сжимая тёплый каравань, и чувствовала, как по щекам текут слёзы.

— Почему я плачу? — спросила я у Ксавьера.

— Потому что ты живая, — ответил он. — И потому что ты впервые видишь, что твои жертвы были не напрасны.

Мы поехали дальше.

Вернувшись в академию, я узнала, что Ника ушла на северное кладбище.

Одна. Без охраны. Без разрешения.

— Она сошла с ума, — сказал Драко, встретив меня в коридоре. — Там опасно. Там могут быть остатки тьмы.

— Тьмы больше нет, — ответила я.

— Там могут быть те, кто хочет её убить. Родственники жертв. Ты не представляешь, сколько людей она убила.

— Представляю, — сказала я. — Но если она хочет начать новую жизнь, она должна встретиться с прошлым лицом к лицу.

Я нашла Нику у могилы сестры Ксавьера.

Она стояла на коленях в снегу, не чувствуя холода. Её плечи дрожали — то ли от мороза, то ли от слёз.

— Я не знала её, — сказала Ника, когда я подошла. — Я не знала сестру Ксавьера. Я никогда не видела её лица. Я просто получила приказ и выполнила его. Как автомат. Как машина.

— Ты сожалеешь? — спросила я.

— Я не знаю, что такое сожаление, — она подняла на меня глаза. — Я тысячу лет не чувствовала ничего, кроме боли и злости. А теперь… теперь я чувствую всё сразу. И это убивает меня.

— Это не убивает, — я опустилась на колени рядом. — Это лечит. Медленно. Болезненно. Но лечит.

— Что мне делать? — прошептала Ника. — Как мне искупить то, что нельзя искупить?

— Никак, — честно ответила я. — Ты никогда не сможешь вернуть её к жизни. Ты никогда не сможешь стереть то, что сделала. Но ты можешь сделать так, чтобы её смерть не была бессмысленной.

— Как?

— Стать лучше, — сказала я. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Выбирать добро, даже когда хочется зла. Помогать, даже когда хочется убивать. Жить, даже когда хочется умереть.

Ника молчала долго. Так долго, что я начала думать — она не ответит.

— Я попробую, — сказала она наконец. — Ради неё. Ради тебя. Ради себя.

Она встала. Отряхнула снег с колен. Посмотрела на могилу.

— Прости меня, — сказала она. — Я знаю, что это ничего не меняет. Но ты заслужила услышать это.

Она развернулась и ушла.

Я осталась стоять у могилы, смотреть на имя, выбитое на камне, и думать о том, как хрупок мир. Как легко разрушить. Как трудно восстановить.

— Я помню тебя, — прошептала я. — Хотя мы не были знакомы. Я помню твоего брата. Я помню его боль. Я помню, как он плакал в библиотеке, когда думал, что никто не видит.

Я положила руку на холодный камень.

— Он любил тебя. И он не забыл. Никогда.

Я ушла.

А на могиле, там, где мои пальцы коснулись камня, распустился маленький белый цветок.

Посреди зимы. Посреди снега. Посреди смерти.

Вернувшись в академию, я долго сидела у окна и смотрела на звёзды.

Мурка спала у меня на коленях. Ксавьер был на совете старейшин. Драко тренировался в зале. Ника сидела в своей комнате и, наверное, плакала.

Мир жил своей жизнью.

А я думала о том, что сказала старуха с караваем.

«Любовь — единственное, что не нужно возвращать».

Может быть, она была права. Может быть, всё, что я искала — силу, память, прошлое — было неважно. Важным было только это.