Лицо орка искажено от муки и наслаждения. Губы приоткрыты, а в глазах полыхает зеленый, безумный огонь. Он больше не смотрит на меня как вождь на пленницу. Он смотрит как мужчина, который находится на грани, и эта грань – я.

Его контроль ломается окончательно.

Голова мужчины с глухим стуком ударяется о стену позади него, а руки, до этого сжатые в кулаки, с силой врезаются в камень по обе стороны от моей головы, заключая меня в клетку. Он тяжело дышит, его могучая грудь вздымается в рваном ритме.

– Не останавливайся, – выдыхает, и это – не приказ, а полная и безоговорочная капитуляция перед огнем, который я в нем разожгла.

Мои движения становятся смелее. Я больше не просто касаюсь его – я ласкаю.

Уверенно, зная, какой отклик вызывает каждое мое прикосновение. Я чувствую, как напрягается каждый мускул его тела под моими пальцами, слышу его сбитое, рваное дыхание, которое эхом отдается от каменных стен.

Напряжение нарастает, достигая своего пика. Я чувствую, как его тело под моими руками натягивается, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

Он запрокидывает голову, и из его груди вырывается оглушительный, первобытный рев – не крик боли, а рев абсолютного, всепоглощающего экстаза, который сотрясает саму пещеру.

Меня и саму потряхивает от переизбытка эмоций и ощущений.

Торук тяжело дышит, его шея все еще выгнута, но затем я вижу, как его пальцы, безвольно лежавшие на камне, медленно сжимаются в кулак.

Орк опускает голову и смотрит на меня пронзительными зелеными глазами.

Прежде чем я успеваю отшатнуться, он действует.

Его руки, как стальные клещи, хватают меня за плечи.

Он одним движением заставляет меня приподняться с колен, а в следующую секунду мир вокруг смазывается.

Секунда – и я сама оказываюсь спиной к холодной, шершавой стене пещеры.

Торук нависает надо мной, как скала, готовая обрушиться. Его огромное, горячее тело прижимает меня к камню, лишая возможности пошевелиться.

Большие, твердые бедра вжимаются в мои, и я чувствую, что его желание не только не угасло, а вспыхнуло с новой, чудовищной силой.

А затем он целует меня.

Его грубые, требовательные губы впиваются в мои с яростью, которая стирает все границы. Он целует так, словно хочет поглотить меня, наказать за мою дерзость и в то же время вознаградить за нее. Его язык властно проникает в мой рот, и я чувствую вкус – озон и первобытная, дикая страсть.

Моя воля, с таким трудом отвоеванная, снова тает, как снег под лавиной.

Руки, вместо того чтобы отталкивать его, сами собой цепляются за его могучие плечи. Я отвечаю на его поцелуй, и наш стон, один на двоих, эхом разносится по темной, пустой пещере.

Наконец, когда в легких совсем не остается воздуха, я, тяжело дыша, чуть отстраняюсь. Упираюсь ладонями в его горячую, твердую грудь, чтобы создать хотя бы минимальную дистанцию. Мои губы горят, голова кружится.

Он не пытается притянуть меня обратно, давая мне эту короткую передышку, но его руки все так же властно лежат на моей талии.

Моя рука, до этого лежавшая на его груди, медленно скользит в сторону, к его боку.

Торук не препятствует, наблюдая за мной с хищным любопытством. Мои пальцы находят под тканью его туники твердый, холодный участок. Пятно Увядания.

Я не отдергиваю руку.

Вместо этого смотрю ему прямо в глаза, и мой голос, когда я говорю, звучит тихо, но на удивление твердо.

– Я исцелила Хаккара, и он назвал меня своей. Твою боль я тоже облегчаю…

Под моей ладонью напрягаются его мышцы. Упоминание брата в такой момент – это опасная игра, но я должна знать.

Я делаю паузу, и мой взгляд становится жестче.

– Так кто я для тебя, Торук? Лекарство? Та, кому ты никогда не будешь принадлежать?

Он сжимает челюсти, но я не даю ему ответить, задавая последний, главный вопрос:

– Или что-то большее?

Мой вопрос повисает в напряженной тишине пещеры.

Торук смотрит на мою руку, лежащую на его груди, затем медленно поднимает свой взгляд и встречается с моим.

Огонь страсти в его глазах гаснет, уступая место холодному, отстраненному блеску стали.

Маска вождя возвращается на его лицо, стирая все следы недавней уязвимости. Он осторожно, но настойчиво, убирает мою руку со своей груди.

– Ты не лекарство, Роза, – говорит он, и его голос снова становится ровным и холодным, как поверхность горного озера. – Лекарство лечит болезнь.

Он делает паузу, и его слова, когда он продолжает, бьют по мне, как удар хлыста.

– А ты… ты – последняя отчаянная надежда умирающего народа. И моя работа – использовать эту надежду любым способом, который я сочту нужным.

Я смотрю на него, и все тепло обращается в прах.

Инструмент.

Вот кто я для него. Не женщина. Не спасительница. А просто инструмент, который он будет использовать, как сочтет нужным.