Он с готовностью кивает и уверенно тянет меня за руку прочь от озера, обратно в гул и дым их поселения. Я ожидаю, что он поведет меня к одной из многочисленных пещер-жилищ, высеченных в скале.

Но он ведет меня в самое сердце грохочущего ада.

Мы заходим в одну из самых больших и шумных кузниц. Жар от горнов обдает меня, как из открытой печи, а оглушительный лязг молотов о наковальни заставляет зажать уши.

Огромные, потные орки, чьи мускулы блестят в свете огня, не обращают на нас никакого внимания.

Гарр уверенно ведет меня в самый дальний, самый темный угол кузни, к огромному, сейчас остывшему, горну. Там, на голом каменном полу, лежит жалкая кучка старых, потертых и рваных шкур.

Он указывает на нее своей маленькой ручкой.

– Вот. Тормуд разрешил тут спать.

Мое сердце болезненно стискивается.

Вот. Это – его дом. Куча тряпья на холодном полу, в шумной, грязной кузнице. Место, где работают только днем, а значит, ночью здесь так же холодно, как и на улице. Он спит здесь один. Ребенок.

Ярость, холодная и острая, как лезвие ножа, пронзает меня. Я опускаюсь на колени, обнимаю Гарра и шепчу ему, чтобы он оставался здесь. А сама, не помня себя от гнева, выхожу из кузни и почти бегом направляюсь к дому вождей.

Я врываюсь в главный зал без стука.

Внутри, у стола, склонившись над какой-то картой, стоит Базальт. Он один. Он поднимает голову на шум, и его спокойное лицо выражает удивление.

– Почему Гарр спит на полу в кузнице? – спрашиваю, не в силах сдержать дрожь в голосе. – Почему у ребенка нет нормальных условий для жизни? Он же совсем один…

Базальт смотрит на меня, и в его глазах нет ни удивления, ни вины. Только спокойная, тяжелая усталость. Он медленно пожимает своими огромными плечами.

– Он пока не заработал себе на дом.

Заработал? Ребенок?

Как может маленький мальчик, едва достающий мне до пояса, заработать себе на дом?

Эта логика настолько чудовищна, что я на мгновение теряю дар речи.

– Заработал? – повторяю я, и мой голос дрожит. – Он – ребенок. Разве вы, как вожди, старшие члены клана, не должны заботиться о нем?

Базальт не отвечает. Он медленно обходит стол, заваленный картами, и подходит ближе.

Останавливается так близко, что мне приходится задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо.

Огромная тень накрывает меня.

Большая, мозолистая рука орка поднимается, и я инстинктивно вздрагиваю, но он не делает резких движений.

Его пальцы, шершавые, как камень, на удивление осторожно убирают прядь волос, выбившуюся из моей косы, и заправляют ее мне за ухо.

От этого простого жеста у меня перехватывает дыхание.

– Ты испытываешь жалость к этому ребенку? – его голос похож на глубокий рокот.

Вопрос застает меня врасплох. Жалость? Я думаю об этом. Жалость – это чувство сильного к слабому, чувство превосходства. А я не ощущаю себя сильной.

Я вижу в Гарре не слабость, а одиночество. Такое же, как мое.

– Не жалость, – отвечаю я, и мой голос становится твердым. – Гарр чудесный ребенок. Он заслуживает тепла и заботы. А не кучи рваных шкур на полу в кузнице.

Я смотрю в глаза Базальта без страха, и вижу, как в его взгляде что-то меняется. Лед, который всегда был в его глазах, на мгновение тает, и за ним я вижу что-то похожее на… понимание.

Он медленно кивает, словно я дала единственно верный ответ.

– Знаешь, – продолжает он, и его голос становится тише, почти интимно, – я с самого начала считал тебя странной. Ты не похожа на нас. Но и на свой народ, кажется, тоже. Именно поэтому меня к тебе и тянет.

Он делает шаг вперед. Медленный, почти ленивый, но полный такой силы, что я инстинктивно отступаю назад.

Сердце спотыкается.

Базальт делает еще шаг, и я снова отступаю, пока моя спина не упирается в холодную, шершавую каменную стену дома.

Ловушка.

Он не торопится, подходит вплотную, и его могучая фигура нависает надо мной, как скала.

Огромный силуэт заслоняет тусклый свет из коридора, и его тень полностью накрывает меня, отрезая от остального мира.

Я чувствую жар, исходящий от его тела, который контрастирует с холодом камня за моей спиной. Его запах – дым, сосновая хвоя и тот уникальный, едва уловимый аромат камня и дождя, окружает меня, становится густым, почти осязаемым.

Я не слышу ничего, кроме бешеного стука собственного сердца в ушах и тихого, ровного звука его дыхания.

Мир сужается до этого маленького, заряженного электричеством пространства между нами.

Базальт ставит руку на стену рядом с моей головой, отрезая мне последний путь к отступлению.

Я смотрю ему в глаза, и мое сердце бьется быстро-быстро, гулко, отдаваясь в ушах.