Об этом мне когда-то рассказывал отец. Как тело будет реагировать, когда…

– Спасибо… спасибо вам, – говорю я, обращаясь к толпе орков, и мой голос звучит слабо и неуверенно. – Я… я очень устала. Мне нужно побыть одной.

Поворачиваюсь к трем братьям.

– Пожалуйста, – шепчу я, глядя на них. – Не идите за мной.

Я не жду их ответа, просто разворачиваюсь и почти бегу.

Не разбирая дороги, ведомая лишь инстинктом.

Возвращаюсь к реке.

Спускаюсь по той самой тропе, которую мне показал Базальт, спотыкаясь о камни, цепляясь за ветки. Я врываюсь на тихую поляну у воды и, только убедившись, что здесь никого нет, прислоняюсь к холодному валуну, пытаясь отдышаться.

Это невозможно. Это не может быть правдой. Тошнота, головокружение… это просто последствие магического истощения. Последствие страха.

Но я должна знать. Прямо сейчас.

Я лихорадочно осматриваю берег. Вспоминаю, как отец, когда я была маленькой, рассказывал мне о лесных секретах. О травах, которые лечат. О грибах, которые убивают. И о…

Горном вереске.

Я нахожу его. У самой кромки воды, в тени большого камня.

Помню, как отец смеялся, называя его «бабушкиными сказками». Бледно-серый, почти белый цветок, который, по поверью, обладает одним странным свойством.

Чувствует новую жизнь.

Старые повитухи в деревнях использовали его, чтобы узнать, беременна ли женщина.

Мои руки дрожат так, что я едва могу оторвать цветок от стебля. Он холодный и влажный.

Я прячусь за валуном, мое сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно в главном поселении. Со смущением и страхом, оглядываясь по сторонам, я присаживаюсь и прикладываю цветок к животу.

Ничего не происходит.

Цветок остается таким же бледным, безжизненным. Я выдыхаю с таким облегчением, что у меня подгибаются колени.

И уже готова выбросить его в реку, когда замечаю…

Медленно. Невероятно медленно. Из серой сердцевины начинает проступать цвет. Нежный, едва уловимый, но совершенно безошибочный… розовый.

Он становится все ярче и ярче, пока весь цветочек в моей дрожащей руке не пылает тихим, нежным, розовым светом.

Я смотрю на него, и мир уходит у меня из-под ног.

Это правда.

Я беременна.

Я оседаю на влажный песок у реки, не в силах больше стоять.

Рука с цветком безвольно падает на колени, но он продолжает сиять, как безмолвное, неоспоримое доказательство.

Беременна.

Это слово кажется чужим, невозможным.

Прижимаю ладонь к животу, туда, где под кожей теперь бьется новая, крошечная жизнь. Ребенок. Малыш, у которого будет оливковая кожа и, возможно, зеленые, как у них, глаза.

Ребенок, который будет наполовину орком. Мой ребенок.

Первой волной приходит не радость, а паника. Ледяная, всепоглощающая.

Как я скажу им?

Как я скажу Торуку, Хаккару и Базальту, что один из них – станет отцом?

Воспримут ли они это как чудо, как продолжение рода, которого они так жаждут? Или как еще одну проблему? Еще один рычаг давления, еще один инструмент, который можно использовать?

Я медленно поднимаюсь на ноги. Мне нужно идти. Нужно многое обдумать.

Следующие полчаса я иду, не разбирая дороги, и ноги сами несут меня по тропе и вскоре я оказываюсь на центральной площади, у озера, где спасла Гарра.

Но теперь я не вижу в озере отголоски своего прошлого ужаса, когда прыгала в воду за ребенком. Я вижу только сад, который, как сказал Гарр, расцвел для меня.

Вокруг так красиво, но… мое сердце разрывается на части. Я должна быть счастлива, ведь ношу под сердцем дитя.

Но вместо этого чувствую лишь бесконечную вину.

Я думаю об отце.

Вспоминаю его лицо, уставшие, добрые глаза. Помню слова, сказанные так давно, но звучащие в моей голове так ясно:

«Они убийцы, Розочка. Они жестоки».

А я… не просто попала к ним. Я не просто стала их инструментом. Я...

Влюбилась в них.

Эта мысль, такая внезапная, шокирующая, заставляет меня замереть. Я почти вслух признаюсь себе в этом, и от этого признания по телу пробегает дрожь. Да. Я люблю их.

Как? Как это могло случиться?

Вспоминаю Приграничье. Своих людей. Тех, кто смотрел, как меня, сироту, выбирают в качестве платы за кровь. Тех, кто вздохнул с облегчением, когда выбор пал не на них. Они отдали меня, продали, чтобы спасти свои шкуры.

А орки?

Они жестоки, да. Они пугают, живут по законам, которые я не могу понять. Но...

Я вспоминаю, как Хаккар, этот яростный, грубый воин, признался мне в своей ревности, в своей боли, в том, что он просто хотел, чтобы я посмотрела на него с доверием.

Как он, исцеленный, смотрел на меня с таким восхищением, будто я – его сокровище.