Осторожно, миллиметр за миллиметром, пытаюсь отодвинуться, не разбудив его. Но как только я шевелюсь, его дыхание на мгновение сбивается. А затем я слышу тихий, низкий рокот, идущий из его груди, на которой я все еще лежу.

– Спи, – его голос сонный, хриплый и еще более глубокий, чем днем. – Еще не пора.

Кажется, это самое длинное предложение, которое я от него слышала.

В это же мгновение его огромная рука, которая до этого лежала сбоку, медленно опускается мне на спину, накрывая, словно одеялом.

Спустя мгновение его ладонь вдруг приходит в движение.

Огромный палец медленно, почти ритуально, очерчивает на моей коже контур невидимого цветка – точно такой же, как мое родимое пятно на лодыжке.

Он рисует на мне мой собственный знак.

Если бы я еще знала почему знак розы так важен для орков…

Истощение берет свое и я снова проваливаюсь в сон, в какой-то степени даже убаюканная движениями Базальта.

Тепло его тела и мерное биение сердца под моей щекой становятся колыбельной, убаюкивающей мой страх.

Просыпаюсь я от холода.

Пронизывающий, резкий холод заставляет меня поежиться и плотнее закутаться в меховой плащ. Несколько мгновений я не открываю глаз, пытаясь удержать остатки сонного тепла.

Я тут же понимаю, что что-то не так. Источник жара, у которого я грелась всю ночь, исчез.

Выдохнув, осторожно приоткрываю веки.

Небо на востоке уже окрасилось в бледно-серый цвет. Костер снова ярко пылает, отбрасывая длинные тени. И рядом со мной пусто. Ложе Базальта смято, но его самого нет.

Паника холодной змейкой скользит по позвоночнику. Я медленно, стараясь не издать ни звука, поворачиваю голову.

Двое орков сидят у костра.

Базальт спиной ко мне, его могучие плечи скрывают то, чем он занят, но я слышу ритмичный, скрежещущий звук – ширк-ширк, ширк-ширк. Он точит оружие. Этот звук мгновенно возвращает меня в реальность, напоминая, что ночная теплота была лишь временной иллюзией. Этот орк – воин. Убийца.

Торук сидит лицом к нему, глядя в огонь, и что-то говорит. Его голос – низкий рокот, который почти сливается с треском поленьев.

Я бдительно оглядываюсь в поисках третьей фигуры. Спальное место Хаккара под деревом пусто.

Наверное, братья снова отправили его охотится.

Базальт и Хаккар увлечены разговором и, кажется, не обращают на меня внимания.

Я снова прикрываю глаза, делаю дыхание ровным и глубоким, как у спящего человека, и полностью сосредотачиваюсь на звуках, доносящихся от костра.

Знаю, что подслушивать плохо, но чего только не сделаешь ради собственного выживания…

Ветер и треск огня мешают, слова долетают до меня обрывками, искаженными отголосками.

– Был не дурак… – рокочет Торук, и я замираю. – …все подстроил.

– Он пытался спрятать ее, – глухо отвечает Базальт, не прекращая своей работы, он сидит ближе ко мне и его голос я слышу чуть лучше. – Запечатать старые проходы.

Едва ли я понимаю, о чем речь.

– И обрек… годы ожидания, – в голосе Торука звенят ноты чистого, незамутненного гнева.

– Он был отцом, – тихо, но твердо произносит Базальт, и скрежет камня на мгновение прекращается. – Защищал своего ребенка.

Наступает долгая, тяжелая тишина.

Я почти не дышу, ожидая ответа Торука и вслушиваясь в треск костра.

Могут ли они говорить о… моем отце?

– Его чувства… значения… лишь последствия.

Разговор братьев нарушает громкий треск веток.

Из кустов, чертыхаясь, выходит Хаккар. Его волосы растрепаны, а на плече висит тушка какой-то большой птицы, похожей на глухаря.

Я осторожно приоткрываю глаза и сажусь, поправляя на себе накидку Базальта. Тут, в горах, все еще холодно, несмотря на медленное наступление утра и жар от костра.

Хаккар бросает птицу на землю рядом с Базальтом.

– Хоть какая-то нормальная еда, – ворчит он, бросая на меня злой взгляд, словно это я виновата в его неудачной ночной охоте.

Я хмурюсь и показательно стараюсь не смотреть на Хаккара.

Понятия не имею, почему настолько ему не нравлюсь. Сначала злится, потом целует, а теперь снова раздражен. Что я сделала не так?

По правде сказать, я веду себя, как обычная пленница, чего же еще от меня можно ожидать?

Вскоре над костром опять появляется вертел, и по лагерю разносится запах жареного мяса, который смешивается с утренней свежестью.

Я ем, почти не чувствуя вкуса. В голове крутятся обрывки разговора, который я подслушала.

Тишина после трапезы становится тяжелой, почти удушающей. Я сижу, глядя на огонь, и чувствую себя мухой, попавшей в паутину.

Хаккар, доглодав последнюю кость, отбрасывает кость в сторону. Его взгляд, лениво скользя по нашему лагерю, останавливается на чем-то, что блеснуло в свете костра. На моем ноже, так и оставшемся лежать на земле.