Он опускается на одно колено.
Этот гигант, это чудовище, опускается передо мной на колено, и толпа за моей спиной ахает.
Его огромная, мозолистая рука тянется не ко мне, а к подолу моего простого, домотканого платья. Я инстинктивно дергаюсь назад, но он ловит край ткани, и его пальцы на миг касаются моей голой щиколотки. Прикосновение обжигает, как клеймо.
Он приподнимает ткань ровно настолько, чтобы обнажить мою лодыжку и проводит по ней шершавыми пальцами.
Я, ничего не понимая, тоже смотрю вниз. На свое родимое пятно, которое было там с самого моего рождения…
На целую россыпь мельчайших крапинок, каждая не больше макового зернышка. Их цвет как у крепкого утреннего кофе, который я варю для шахтеров. Эти точки всегда складывались в изящный, замысловатый узор. Несколько внешних крапинок формируют контур пяти лепестков, а остальные спиралью закручивались к центру, создавая иллюзию тугого, еще не распустившегося бутона дикой розы.
От основания бутона вниз идет едва заметная, более светлая полоска, напоминающая тонкий стебелек.
Отец рассказывал мне, что именно из-за этого пятна они с матерью и назвали меня Розой.
В детстве я стыдилась этой своей странности, а повзрослев просто перестала замечать.
Правда… последнюю неделю пятно начало странно себя вести. Появился тонкий, навязчивый зуд, но не на поверхности кожи, а где-то глубже, под ней. Будто что-то внутри этого узора просыпалось, ворочалось, хотело напомнить о себе.
А сейчас... сейчас все изменилось.
Под их тяжелыми, изучающими взглядами мое привычное родимое пятно кажется чужеродным. Оно больше не выглядит как россыпь точек, а будто оживает, наливается смыслом, который я не могу постичь.
Зуд вспыхивает с новой силой, но теперь он не просто чешется, а горит холодным огнем, требуя внимания.
Орки смотрят на него. Я вижу, как меняются их лица. Раздражение на лице орка со шрамом сменяется удивлением. Лица остальных становятся задумчивыми.
Они обмениваются низкими, гортанными звуками на своем языке – не обычными словами, а скорее подтверждающим рокотом.
И тогда старший орк медленно наклоняет голову и припадает губами к моей метке…
Я резко выдыхаю. Сердце бьется быстро, как бешеное. Я смотрю на него, но все, что ощущаю – прикосновение твердых губ к моей ноге. Это ощущение заставляет меня вздрогнуть. Мурашки бегут по всему телу…
Только спустя минуту орк отстраняется и переводит взгляд с моей лодыжки на лицо.
Его зеленые глаза пронизывают меня насквозь. В них больше нет отстраненной оценки, а появилось что-то новое…
Святые силы, если бы я еще понимала, что именно выражает его взгляд…
Он произносит одно-единственное слово на человеческом языке, и от этого слова у меня по спине бежит ледяная дрожь.
– Роза.
Глава 5
Я вздрагиваю. Кажется, будто… будто он не просто описал метку, а назвал меня по имени.
Сотни вопросов вихрем проносятся в моем оцепеневшем мозгу, но ни один не находит ответа.
Я резко выдыхаю, и этот судорожный вздох – единственный звук, который я способна издать.
Взгляд орка все еще прикован к моему лицу, но затем он снова опускает его к моей лодыжке, словно не доверяя своим глазам.
И тогда я снова чувствую прикосновение. Его большой палец, грубый и мозолистый, с силой трет мое родимое пятно.
Я вздрагиваю от неожиданности и легкой боли. Он пытается его стереть. Он думает, что это краска.
Будто я бы стала обманывать орков. Ради чего? Если думают, что я жажду уйти с ними, то это не так.
Это не так ни для одной из человеческих женщин.
Я прожила в Приграничье всю свою жизнь и думала, что не буду знать ничего другого. Отец учил меня любить землю, на которой живу.
Когда орк убеждается, что узор не поддается – замирает.
Его палец перестает двигаться. Он больше не трет, а просто лежит на моей коже. Подушечка его пальца, грубая и мозолистая, покрывает почти весь узор моего родимого пятна.
Мое дыхание сбивается.
Я чувствую текстуру его кожи, каждую трещинку и мозоль, и от этого невыносимо реального ощущения по всему телу бегут мурашки.
Он снова поднимает на меня свои пронзительные зеленые глаза. Я вижу в них глубину, как у лесного озера, на дне которого скрываются вековые тайны.
В них отражается мое собственное испуганное лицо, и на мгновение мне кажется, что он видит не просто девушку, а что-то внутри меня, что не вижу даже я сама.
– Как давно у тебя появилась эта метка?
Его голос тих, почти интимен, и предназначен только для моих ушей.
В этот короткий миг на площади нет никого, кроме нас двоих, связанных этим странным вопросом и прикосновением его пальца к моей коже.