Пламя озаряет его лицо, делая черты резкими и хищными. Его зеленые глаза внимательно, без спешки изучают меня.

– Твои родители… они из Приграничья? – его голос – низкий рокот, который заставляет пламя костра колыхнуться.

Я вздрагиваю от неожиданности.

– Да, – отвечаю я, мой голос едва слышен. – Отец был булочником и иногда подрабатывал в шахте. Мать… я ее не помню.

– Покажи ту деревянную птичку, которую ты взяла с собой из дома, я видел, как ты смотрела на нее, – говорит он.

Мои пальцы дрожат, когда я протягиваю ему через костер свою единственную реликвию. Он берет ее в свою огромную ладонь.

Контраст между его могучей, покрытой шрамами рукой и маленькой, хрупкой, отполированной временем фигуркой поражает.

Он держит ее на удивление осторожно, рассматривая со всех сторон с непонятным мне интересом.

– Такое хрупкое, – тихо говорит он, глядя на птичку, и в его голосе проскальзывает что-то новое, похожее на горечь. – Как и все вы, люди.

Голос Торука прерывает треск веток.

Из темноты в круг света от костра выходит Хаккар, в одной руке он держит грубый лук, а в другой – тушку зайца, с которой еще стекает кровь.

Он подходит к костру и, не говоря ни слова, швыряет зайца на землю прямо к моим ногам. Я вздрагиваю от неожиданности, когда теплая тушка ударяется о мой башмак.

– Еда не готовится сама, человечка, – рычит он, вытирая руки о штаны.

Я смотрю на зайца, потом на него, и чувствую, как внутри закипает бессильная злость.

Хаккар замечает мое бездействие, и его губы кривятся в презрительной усмешке. Он наклоняется ко мне, понижая голос до угрожающего рокота.

– Разделаешь. Тем ножом, что дала тебе подруга.

Кровь стынет у меня в жилах. Я застываю, превращаясь в ледяную статую. Моя рука невольно дергается к карману, где спрятан подарок Эльги.

– Что, – продолжает он с издевкой, наслаждаясь моим ужасом, – думала, мы не заметим?

Я медленно поднимаю на него взгляд. Он ждет, что я начну плакать, умолять, оправдываться, но вот уж нет.

Если моя жизнь им так нужна, что их лидер готов нести меня на руках, они не убьют меня из-за простого неповиновения.

Весь мой страх, все унижение этого дня сгущаются в один комок холодной, тихой ярости. Я не кричу. Кричать – бесполезно.

Вместо этого я запускаю руку в карман и достаю нож. Мои пальцы крепко сжимают костяную рукоять.

Я не направляю его на орка, а просто держу в руке, а затем перевожу на Хаккара долгий взгляд.

Он ошеломлен, наверное, потому что ожидал слез, а получил совершенно не это.

Пусть я и пленница но… уже много лет я сама распоряжаюсь своей жизнью.

В глазах Хаккара зажигается ответный, первобытный огонь. На его лице пропадает усмешка, сменяясь звериным оскалом.

Одним шагом он сокращает расстояние между нами. Его рука молниеносно выхватывает нож из моей ладони и отбрасывает его в сторону.

Другой рукой он хватает меня за плечи, рывком поднимая на ноги…

Я думаю, что он меня ударит, но вместо этого он с невероятной силой притягивает меня к себе.

И впивается в мои губы грубым, карающим поцелуем. Таким страстным, что я и вдохнуть не успеваю.

Его губы жесткие, обветренные, они давят на мои с силой, от которой кружится голова. Он наклоняет мою голову под неудобным углом, властно и бесцеремонно, заставляя мой рот приоткрыться.

И тогда я чувствую его нижние клыки. Недлинные, но острые. Их гладкие, холодные кончики впиваются в мою нижнюю губу, не протыкая, но вдавливаясь в нее с ощутимым давлением.

Это странное, чужеродное ощущение – смесь боли и чего-то совершенно непонятного. Ежесекундное напоминание о том, кто меня целует. Не мужчина. Хищник. Каждый миг я жду, что он сомкнет челюсти, и этот поцелуй закончится кровью.

Мир вокруг тонет в тумане, и сквозь шум крови в ушах, сквозь запах дыма и этого орка, я вдруг отчетливо слышу голос из прошлого. Слова моего отца.

«Никогда, слышишь, Розочка? Никогда не ходи в тот лес».

Губы Хаккара давят сильнее, и я чувствую, как его клык царапает нежную кожу. А в голове звучит спокойный, уставший папин голос, который я слышала в тот вечер на пороге нашего дома.

«Они не звери, дочка. Они хуже. Орки».

Воспоминание настолько яркое, что на мгновение мне кажется, я чувствую запах отцовского табака и угольной пыли. Он сидит рядом, его большая, теплая рука лежит на моем плече, а его глаза полны серьезного, взрослого страха за меня, за свою маленькую девочку.

«Они не такие, как мы. В их сердцах нет места для жалости, они убийцы».

Жестоки. Я чувствую эту жестокость в том, как он сжимает мои плечи, в поцелуе, холодном прикосновении клыков к моей губе – вечном знаке хищника.