Параллельно я занималась Грум-Гром. Наши «уроки» стал ежедневным ритуалом. Тролль делал поразительные успехи. Его корявый почерк постепенно выравнивался, он уже мог прочитать простые инструкции и даже оставлял мне записки, педантично составляя списки сломанных вещей, которые находил во время уборки. «Стул. Ножка отвал. Два шт.», — такое послание я обнаружила утром на кухонном столе. Его преданность была безграничной и трогательной. Я начала учить его не только грамоте, но и основам сервиса: как приветствовать гостя, как предложить помощь с багажом, как не пугать его своим видом. Он слушал, внимательно хмуря свой массивный лоб, и я видела, как он старается.

Однажды, разбирая в кабинете Аграфены груду бумаг (ее комната оказалась самой загрязненной, будто она не просто жила, а медленно разлагалась в ней), я наткнулась на толстую папку. Это были жалобы. Десятки, сотни их. Дом, как выяснилось, автоматически фиксировал каждое недовольство гостя. «Холодно». «Сыро». «Пауки в кровати». «Еда несъедобна». «Хозяйка груба». Я листала эти записи, и картина проступала все яснее. Аграфена забросила дело давно. Клиентов становилось все меньше, и последним был Грум-Гр.

— Она была в депрессии, да? — спросила я вслух, больше саму себя.

Стены ответили легкой вибрацией согласия. И тогда Дом показал мне сцену. Не звуки, не запахи, а именно мысленную картину, проецируемую прямо в сознание. Я увидела Аграфену — еще более блеклую и растрепанную, чем в день моего приезда. Она с одинаковой, отточенной до автоматизма ложью встречала одного за другим потенциальных постояльцев — эльфа, гнома, какого-то чешуйчатого гуманоида. Все они, почуяв неладное, разворачивались и уходили. А потом в дверях появилась я — растерянная, с покрасневшими от слез глазами, с двумя чемоданами и сломанной жизнью. И я купилась на ложь женщины. Дом дал мне понять: репутация «Междумирья» была безнадежно испорчена. Мы начинали не с нуля, а с глубокого минуса.

Меня отвлекли от этих мрачных мыслей звонки родителей. Игорь, как я и предполагала, не унимался. Сначала мама, голос которой дрожал от волнения, сообщила, что он распускает слухи о том, будто я изменяла ему, а теперь живу на содержании у какого-то «папика». Я пыталась успокоить ее, говоря, что это бред, но в ее тоске сквозил неподдельный ужас.

— Он говорит, что лично видел тебя в мебельном центре, — шептала мама. — Говорит, ты выбирала какую-то невероятно дорогую душевую кабину и кровать, которую обычному человеку не потянуть. И платила ты наличными, Оль, пачками! Он уверен, что эти деньги ты или украла у него за годы брака, или… или тебе их дал тот самый «покровитель».

Я сжала телефон, пытаясь совладать с волной ярости. Так вот оно что. Он не просто выдумывал, он подкреплял свои фантазии крупицами правды, вывернутыми наизнанку.

А потом и вовсе случилось худшее. Однажды вечером телефон разорвался отчаянным звонком. Мама рыдала в трубку, почти не выговаривая слова:

— Олюша! К нам приехали… полицейские! Игорь… он подал заявление о краже! Уверяет, что ты вывезла из квартиры все ценности! Технику, ковры… Даже его ноутбук! Что нам делать?!

Мое сердце на мгновение упало в пятки, оставив внутри ледяную пустоту. Но тут же, как по щелчку, включилась знакомая управленческая логика. Паника не помощник.

— Мама, дыши, — сказала я максимально спокойно. — Успокойся и слушай. Скажи им, где я была в те даты, которые он указал. Предоставь им мои билеты на Гавайи, покажи мой аккаунт в соцсетях — там все есть. Объясни, что суд постановил вернуть ему все мои вещи, зачем мне их красть? Он, может, специально всё затеял, чтобы не отдавать ничего. А где вы сами были в эти дни?

Оказалось, что как раз в те самые дни мама проходила очередной курс химиотерапии, и отец неотлучно находился с ней в больнице. Их алиби было стопроцентным и железным. Как я и предполагала, полиция, проверив все данные, быстро отстала, по-житейски не захотев влезать в разборки бывших супругов. Но осадок, та ядовитая грязь, которую Игорь вылил на моих родителей, осталась. Мамин голос звучал надломленно, а в паузах отца я слышала немое отчаяние. Они верили мне, но страх и неизвестность разъедали их изнутри.

Я не могла больше этого позволить. Я не могла наблюдать, как он калечит их своей ложью, пока они борются с настоящей бедой — маминой болезнью.

Отключив телефон, я спустилась в кабинет. Сердце бешено колотилось. — Дом, — обратилась я к тишине, ловя легкую вибрацию в стенах. — Я должна рассказать им. Хотя бы для их же спокойствия. Они не вынесут этой неизвестности. Он их просто убьет своими россказнями.

В ответ я почувствовала мощный, отрицательный импульс. Нет. Нельзя. Это было похоже на упругую, невидимую стену. Но я не отступала, вкладывая в свою просьбу всю боль, всю любовь, всю ярость за родителей.

— Они моя семья! Они не выдержат этого давления! Я не могу терять их из-за твоих правил!

Воздух в кабинете сгустился, стал тягучим. С полки медленно, словно нехотя, спустился и упал к моим ногам пожелтевший лист пергамента. Я подняла его с дрожащими руками. «Магический контракт о неразглашении».

— Я могу рассказать им, если они подпишут это?

Дом нехотя, с видимым усилием, давшим легкую дрожь в каменной кладке, согласился. Это была не уступка, а выстраданное исключение.