Я кивнула, не в силах открыть рта, мол, внимательно слушаю.

— К сожалению, результаты биопсии и анализ онкомаркеров, подтверждают наши опасения. Всё-таки это эпителиальный рак яичников… — врач говорила про какой-то подтип и стадию, но я вряд ли готова была слушать её именно в этот момент.

Хоть слово "рак" прозвучало буднично, как объявление остановки в автобусе, однако оно немедленно выбило из-под ног ту шаткую землю, на которой я с трудом удерживалась до сих пор. Комната качнулась, белые стены поплыли, а в голове включилась оглушающая тишина.

Вторая «С». Это что? Это много? Это конец?

Врач продолжала говорить, а у меня кровь отливала от лица, заставляя кожу становиться ледяной.

— ...быстро прогрессирует. Мы видим асцит — жидкость в брюшной полости. Наша главная задача сейчас — начать лечение немедленно. Схему мы подберём индивидуально, но, вероятнее всего, это будет комбинация: химиотерапия для уменьшения опухоли, а затем — операция, — и снова удар под дых, от которого сжало всю грудную клетку.

Химия. Операция.

Я смотрела на свои руки, сжимающие колени, и не видела на них ни одной морщины, они были сильными, молодыми. Этими руками я готовила Дашке любимые завтраки, обнимала Лёшу, когда он возвращался поздно домой, писала сообщения Егору. А теперь эти руки, это тело — чужие. Они словно мне не принадлежали…

И вся моя недавняя борьба — с давней изменой, с Юлей, с Лёшиной нерешительностью и нелюбовью, с собственным уходом — показалась микроскопической, ничтожной. Боже мой, да какая к чёрту разница, любит он или нет? Какая разница, кто будет жить в той четырёхкомнатной квартире?

— …цель операции — максимально удалить очаги поражения, чтобы избежать метастазирования. Это большой объём, Таисия Павловна. Должна быть сильная мотивация, — продолжала говорить врач.

— Мотивация, — прошептала я.

В моём сознании пронеслась вся жизнь. Даша — маленькая, в смешной шапочке. Лёша — молодой, с зелёными глазами и ямочками на щеках. Егор — высокий, худой, такой родной. Все они. Все, ради кого я жила, кого любила и кого пыталась забыть… В один миг все обиды, вся боль, вся ревность — исчезли. Остался только животный страх и одна-единственная мысль: “Я хочу жить. Мне ещё рано уходить на тот свет. Сколько я ещё не сделала”.

— Я… я согласна. На всё, — мой голос неожиданно вернулся, а с ним и уверенность. — Что нужно делать?

Алевтина Максимовна впервые кивнула. Хоть какая-то эмоция, хоть какой-то знак, что она не робот или, что у меня не всё так безнадёжно.

— Хорошо. Мы начнём подготовку. Завтра же утром сдадите все предоперационные анализы. И обсудим первый курс. Это будет тяжело, Таисия. Очень.

— Я готова. Я смогу…

Встала с места, а ноги оказались ватными. Удержалась, не знаю, как не рухнула прям там, в кабинете врача. Вышла из кабинета, даже не попрощавшись. Шла по коридору мимо людей, мимо детей, мимо света. Мир вокруг яркий, громкий, живой. И вдруг меня озарило, как гром среди ясного неба: “Я хочу этот мир обратно. Хочу вечно куда-то спешить, вечно ничего не успевать… Просыпать на работу, покупать новые туфли. Боже мой, да у меня же в следующем году внук родится. Ну как там Дашка без меня справится?”.

Очнулась на пороге клиники, достала телефон. Нужно было позвонить Тане. Но палец замер над кнопкой. Не Тане.

Набрала Лёшин номер. Он не ответил. Я сбросила и тут же отправила короткое, сухое сообщение: «Лёша. Нам нужно поговорить. Не о разводе».

Затем свернула на скамейку, села и впервые за этот бесконечный год позволила себе заплакать. Тихо. Беззвучно. За то, что было. И за то, чего, возможно, не будет.

Проплакала на скамье целую вечность, по ощущениям. Слёзы лились нескончаемым потоком, смывая остатки надежды, стыда и даже страха. Осталось лишь выжженное поле абсолютного, бескрайнего горя. Мимо проходили люди, но мне было всё равно. Мир был ярким и живым, но этот мир больше не был моим.

Очнулась от лёгкого, почти невесомого прикосновения к плечу. Напряглась, мгновенно сжавшись, как испуганный зверёк.

— Деточка, что у тебя случилось, милая? — Незнакомый, удивительно добрый и хриплый от старости голос заставил меня поднять отяжелевшую голову.

Передо мной стояла сгорбившаяся старушка в простеньком платке и старомодном шерстяном пальто. Её глаза — мудрые, изрезанные морщинами, но пронзительно голубые — смотрели с искренним участием.