Прижала дочь к себе, гладя по голове. Сердце разрывалось от боли, но показывать её я не имела права.
— Тише, милая. Не надо так. Всё будет хорошо. Ты позвонила кому-то? Бабушке?
— Я не знаю, кому звонить! Только тебе смогла… Мне Егор помог дозвониться! — Дашка неожиданно указала на Егора, который стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди.
Я повернулась к нему. Егор выглядел бледным, но собранным. И я внезапно вспомнила, как Егор резко изменил планы, решив вернуться на берег не в полдень, а на рассвете.
— Спасибо, Егор. Я… — начала я, но он перебил, кивнув в сторону двери реанимации.
— Поговори с врачом. Я пока побуду с Дашей.
Высокий мужчина в зелёном хирургическом костюме вышел через минуту. Я сразу подбежала к нему, узнав в нём врача.
— Доктор, я жена Волкова Алексея. Что с ним?
Сняв маску, врач посмотрел на меня усталым, но спокойным взглядом.
— Состояние крайне тяжёлое. Множественные переломы, закрытая черепно-мозговая травма, внутреннее кровотечение. Сделали всё возможное. Он стабилен, но пока без сознания. Ночь была критическая. Сейчас остаётся только ждать. И… — запнулся, посмотрев на меня внимательнее, — Признаков сильного алкогольного опьянения не выявлено, но анализ на наркотические вещества покажет только через несколько часов. Судя по всему, не справился с управлением на большой скорости.
“Не справился с управлением. На большой скорости”, — мысленно повторила за врачом. И словно ледяной водой окатило. Лёша за рулём уже много лет, ещё пацаном гонял на папиной «Девятке». Он не мог не справиться!
Подошёл Егор.
— Я сейчас съезжу за водой и кофе. И… я позвоню своим, чтобы организовали лучшую палату и консультацию, — на ухо шепнул, прежде чем скрыться за дверями.
Смотрела вслед Егору, затем переводила взгляд на дверь реанимации. За ней лежал мой муж. Любовь всей моей жизни. Отец моей дочери…
«Ты выбрала второе. Здесь. На этой яхте. А теперь ты просишь меня «притормозить»… — слова Егора врезались в сознание против воли. Однако выбора больше не было. Жизнь, настоящая и дикая, настигла меня с чудовищной силой…
Глава 24
Палата пахла стерильной чистотой и страхом. Я сидела, вжавшись в пластиковый стул, который успел превратиться в орудие пытки. Двое суток в этом кресле, двое суток у края обрыва…
Моя рука лежала на его запястье, чтобы чувствовать каждую слабую вибрацию пульса — единственную тонкую, почти невидимую нить, которая всё ещё соединяла нас.
Слёзы текли беззвучно. Это не были рыдания — силы на крик давно иссякли, осталась только тихая, нескончаемая влага. Она капала на простыню, на наше общее прошлое, которое я вдруг оценила только сейчас.
Мне было всё равно, что сейчас скажут врачи. Плевать, что нас разделяло. Мне нужно было только одно: его взгляд. Пусть он будет холодным, чужим и полным упрёков. Пусть… Я всё выдержу, лишь ещё увидеть родные глаза зелёного цвета!
Конечности давно одеревенели, но я упорно продолжала сидеть на чёртовом стуле, прислушиваясь к равномерному, механическому писку аппаратов, контролирующих его жизнь.
И вдруг…
Совсем незначительное, едва уловимое движение. Большой палец, лежавший на тыльной стороне его ладони, почувствовал лёгкое, ответное сокращение мышцы. Это случилось мимолётно, я даже списала это на свою галлюцинацию от усталости.
Но затем его веки дрогнули.
Они поднялись медленно, тяжело, как будто ему приходилось сдвигать огромную плиту. Сначала взгляд мутный, блуждающий, он словно не видел ничего — ни меня, ни белых стен, ни этого мира…
А потом зрачки сфокусировались. Нашли меня.
В его глазах, тусклых от боли и снотворного, медленно-медленно стало появляться осознание. Он увидел меня, и это узнавание для меня словно электрический разряд — двести двадцать по оголённым проводам!
Я не смогла сказать ни слова. Изо рта вырвался лишь удушающий, прерывистый всхлип, который пыталась удержать в себе последние сорок восемь часов. Наклонившись, прижала его руку к своей щеке, боясь отпустить, боясь, что он сейчас растворится в воздухе.
— Тая... — прошептал он.
Его голос был похож на шорох сухого песка, почти неузнаваем, но это был его голос, который я слышала тысячи раз в гневе, в радости и в спорах.
Резко подняла голову. Слёзы хлынули с новой, невероятной силой, но это были уже слёзы не горя, а очищающего, ослепляющего облегчения.