— Спасибо, Егор. Спасибо за всё, что ты делаешь: и за палату отдельную, и за сиделку. Если бы не ты, я бы точно свихнулась. Ты очень помог, правда. Не хочу быть грубой, но мне сейчас не до тебя. Я пойду пешком, извини…

После моих слов Егор резко изменился в лице. Застыл. Привычная уверенность слетела, обнажив растерянность, а может, и обиду.

— Не до меня? То есть как? Я же здесь ради тебя. Приехал по первому зову.

— Ещё раз прости. У меня нет сил выяснять отношения. Давай как-нибудь потом поговорим?

Не став дожидаться ответа, я обошла капот его дорогого автомобиля и направилась к выходу из больничного двора.

***

На следующее утро я с трудом оторвала голову от подушки. Хоть и спала всю ночь беспробудным сном, однако чувствовала себя так, будто накануне разгружала вагоны. Физическая усталость, которая скопилась за несколько дней, оказалась слишком тяжёлой. Однако я всё же нашла в себе силы выползти из кровати.

В отличие от меня, Дашка торопливо собиралась. Крутилась на кухне, готовя папе бульон.

— Мам, ну ты готова уже? — спросила дочка, заглянув в мою спальню.

— Почти.

— Я тогда такси вызываю, да? — только успела спросить Даша, как зажатый в её руке мобильный тихо завибрировал. Даша глянула на экран, выдохнула: — Это Дима, я на минутку.

Я не слышала, о чём говорила дочь со своим парнем, но вскоре она вернулась в спальню и сказала, что Дима отвезёт нас в больницу. Ну ок, согласилась без задних мыслей. Но спустя полчаса, когда мы с Дашкой сели в машину Димы, я оказалась невольным свидетелем напряжённых отношений.

Дашка нарочито молчала, сложив руки крест-накрест на груди и отвернувшись к окну. Она всем своим видом демонстрировала обиду, поэтому использовала молчание как форму пассивной агрессии. Ох, я даже вздохнула, узнав в Дашке себя. А потому искренне посочувствовала молодому парню: не знаю, что там у них произошло, но вымолить прощение у Дашки — это нужно сильно постараться.

Вдруг Дима нарушил тишину, обратившись ко мне, бросая быстрый взгляд в зеркало на лобовом стекле.

— Тая, — начал он, — если что-то потребуется...

Я отозвалась, повернув голову. А Дашка, сидевшая рядом с ним, даже не шевельнулась, продолжая смотреть в окно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, я имею в виду помощь. Сейчас, когда Алексей в больнице, она может вам очень потребоваться. Если нужна финансовая поддержка, там, лечение, реабилитация... Или любая физическая помощь. В общем, смело рассчитывайте на меня.

— Спасибо, Дима, — улыбнулась искренне. — Пока всё под контролем. Нам уже очень помогли с палатой и сиделкой. Но я буду иметь в виду. Это очень ценно, правда.

— Договорились, но если вдруг что, не стесняйтесь, — заключил отец моего будущего внука или внучки.

Наконец, Дашка повернула голову. На ее лице ни обиды, ни радости, только яркая тень гордости за своего мужчину. В этот момент я впервые подумала, что у ребят вся жизнь впереди, и они ещё научатся разговаривать друг с другом. Уверена, им не потребуется на это два десятка лет, как нам с Волковым…

— Приехали, — сообщил Дима, сбрасывая скорость и сворачивая на парковку.

— Всё, Даш, пойдем, — потянулась к ручке двери.

Но выйти мы не успели. Прямо перед машиной Димы остановился серебристый седан, из которого стремительно вышли два человека. Родители Лёши.

Светлана Петровна — мама Волкова — была всегда образцом элегантности, но сейчас ее дорогое пальто выглядело смятым, а лицо было покрыто сеткой морщин от бессонных ночей. Рядом с ней Евгений Иванович — высокий, суровый мужчина, смотрел на меня с нескрываемым недоверием.

Они заметили нас сразу же. А потому, оторвавшись от мужа, Светлана Петровна посмотрела на меня полными от слёз глазами.

Мой едва восстановленный покой рухнул в этот же момент. Дима быстро выключил двигатель, а Даша судорожно выскочила из машины, чтобы обнять бабушку. Семья прибыла. И теперь моя частная драма стала общественной.

— Всё будет хорошо, Светлана Петровна, — обнимая, успокаивала я свекровь на парковке.

— Как хорошо, что ты есть. Мне Лёша сказал, что это ты обо всём позаботилась. Спасибо тебе, доченька…

Внутри всё дрогнуло, надломилось: Егор позаботился, а не я. Я же была в таком коматозном состоянии, что едва могла позаботиться о самой себе. Правда, говорить об этом я никогда не решусь.