— Не выдумывай. Идём, а то папа уже заждался тебя.

Помедлив немного, Дашка сказала, что я всё-таки какая-то странная. Однако засеменила следом.

***

Вошли в холл больницы. Резкий запах хлорки ударил в нос, вырывая из оцепенения. Стены, выкрашенные в унылый зелёный цвет, и тусклый свет только усиливали гнетущее ощущение, что это место — ловушка для душ.

Дашка шла впереди, и я видела, как напряглась ее спина. Моя сильная, без пяти минут восемнадцатилетняя девочка, вдруг выглядела потерянным ребенком.

Когда мы приблизились к нужной двери, я остановилась. Внутри всё сжалось в тугой узел.

— Заходи, мам, — прошептала Даша и, не дожидаясь меня, толкнула дверь.

Я вошла следом. Одноместная палата, светлая, но всё равно пропитанная запахом лекарств и страха. Лёша на кровати, бледный, с синяками под глазами, но живой — самое главное.

— Пап, привет! — Дашка тут же бросилась к отцу.

Лёша медленно повернул голову. Его зелёные глаза — такие родные и всегда такие холодные — задержались на дочери.

— Привет, Заяц.

Чувствуя себя лишней и давая возможность отцу и дочери побыть наедине, отошла к окну. Краем глаза уловила Дашкин плач. Лёша гладил её по руке, пытаясь успокоить.

— Я сейчас, пап, — сказала Даша, вытирая слезы. — Схожу, попрошу у медсестры воды.

Дашка быстро вышла, и в палате воцарилась тишина. Только писк аппаратов и наше прерывистое дыхание: моё и Волкова.

— Ты выглядишь ужасно, Тая, — голос тихий, но в нём отчётливо слышалась собственническая нотка.

— Зато ты выглядишь лучше, чем в последний раз, когда я тебя видела, — парировала я, стараясь быть максимально безразличной.

Подойдя к кровати, поправила одеяло, избегая прикосновения к его коже. И в этот момент чувствовала себя не женой, а сиделкой, выполняющей рутинный долг. А потому собиралась сказать что-то формальное: "Поправляйся, я пойду", но Лёша остановил.

— Не нужно уходить, — хотел поднять руку, но не смог. — Останься.

Замерла, сжимая в руке сумочку.

— Зачем, Лёша? Не морочь мне голову. Хватит. Ты и так меня не любил. И никогда не полюбишь. Давай закончим этот фарс. Сейчас я просто прихожу к тебе, потому что ты нуждаешься в этом.

— Неправда. Ты. Моя. Родная душа, — прохрипел слова, которые говорил мне в наших редких объятиях, когда я пыталась уйти. — Иди сюда.

Сделала один шаг назад. Он знал, что сейчас происходит в моей жизни. Знал про Егора. Даже говорил о разводе, желая мне счастья с другим. Но теперь, когда я стояла рядом, он снова включал Волкова — собственника, который не отпускает.

— Нет, Лёша. Мы давно стали друг другу чужими. Давай на этом поставим точку… Я просто устала. Сил больше нет.

Закрыв глаза, тяжело вздохнул. И произнёс ту фразу, которую я боялась услышать больше всего:

— На самом деле я любил тебя… всегда. И сейчас люблю. Мне жаль, что моя любовь была не такой, о какой ты мечтала. Но знаешь, находясь в двух метрах от смерти, я думал о тебе, и жалел лишь об одном: прожить всю жизнь рядом с любимой женщиной и потерять её. Я конкретный дурак… Не знаю, можно ли с этим что-то сделать.

Вовремя вошедшая в палату Дашка избавила меня от необходимости отвечать. Отойдя к окну, я сделала вид, что что-то ищу в своей сумочке. Уши и щёки горели жутко, каждой живой клеткой я чувствовала на себе взгляд Лёши.

— Я уже пойду. Поправляйся, Лёша, — и резкий старт взяла, чтобы никто не успел остановить. Но перед самым выходом из палаты я тормознула сама, не оглядываясь, обратилась к дочке: — Даша, я тебя на улице подожду.

— Хорошо, мам.

Вышла из палаты быстрым шагом. Дошла до середины коридора и замерла: сердце оглушительным стуком грохотало в груди, а ноги совсем ослабели.

— Женщина, вам плохо? — спросила мимо проходящая санитарка, но я качнула головой.

Надо идти вперёд, прочь от этого дурацкого больничного запаха, от которого скручивает желудок. Да только далеко отойти не смогла. Сделав пару шагов, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Даже рукой не успела схватиться за стену, когда падала.

Очнулась от лёгких ударов по щекам и чужим голосам, доносившихся откуда-то издалека. А ещё противный запах нашатырного спирта, которым была пропитана ватка — раздражал до нельзя. Оттого и рукой отодвинула в сторону эту гадость.