— Ты не понимаешь, какую ошибку совершаешь.

Я взяла бумаги.

— Это моя ошибка. Наконец-то.

Он не остановил меня, когда я вышла из кабинета.

В коридоре я шла медленно, хотя хотелось бежать. Только в своих комнатах позволила себе закрыть дверь, прислониться к ней и зажать рот ладонью, чтобы не выдать ни звука.

Лина вскочила из кресла.

— Госпожа?

— Воды.

Она бросилась к графину.

Я дошла до стола, разложила перед собой копию договора и черновик заключения. Бумаги лежали ровно. Чернила высохли. Внизу договора стояла моя подпись, законная и страшная.

Теперь я знала, как именно Кассиан сможет меня остановить.

Один лекарь.

Один акт.

Один муж, который скажет, что жена не в себе после смерти бывшего супруга.

Значит, времени почти не осталось.

Я достала лист тонкой бумаги и написала короткую записку для Мелисенты Вейр:

«Мне нужна Таисия Вард. И нотариус, который не боится Террана».

Потом вторую — для Рейнарда:

«У него есть договор. Если меня объявят нестабильной, ищите не меня, а мою печать».

Я запечатала обе записки обычным воском без герба.

Лина принесла воду.

— Ты сможешь отнести письма? — спросила я.

Девушка побледнела.

— Если господин магистр узнает...

— Поэтому я спрашиваю не как госпожа. А как человек, которому нужно знать, можешь ты или нет.

Она смотрела на письма. Потом на меня.

Страх боролся с чем-то другим. С жалостью. С преданностью. Может быть, с желанием хоть раз сделать выбор самой, пусть и маленький.

— Смогу, — прошептала она.

— Если тебя остановят, брось их в огонь.

— А если не успею?

Я взяла ее за руку.

— Тогда скажи правду. Что я заставила.

Лина вдруг подняла подбородок.

— Нет, госпожа. Я скажу, что сама решила.

Я не сразу нашла голос.

— Тогда иди через прачечную. Там меньше смотрят на руки.

Она спрятала письма в корзину с бельем и вышла.

Я осталась одна с договором, который делал меня пленницей на законных основаниях.

За окном начинался вечер. В саду зажигали фонари. Дом был красив, спокоен, полон света. В таком доме трудно поверить, что женщину могут запереть без крика, без цепей, без явного преступления.

Но теперь я знала.

Цепи бывают бумажными.

И ломать их нужно раньше, чем муж успеет поставить последнюю печать.

Глава 10. Черный архив Палаты

Лина не вернулась к ужину.

Я сидела за столом напротив Кассиана, держала вилку в руке, смотрела на нетронутую рыбу под белым соусом и думала только о корзине с бельем, в которой лежали две мои записки.

Для Мелисенты.

Для Рейнарда.

Если Лину остановили, она могла не успеть бросить письма в огонь. Если испугалась, могла признаться. Если решила быть храброй, могла пострадать из-за меня. Эта мысль не давала дышать глубоко. В последние дни я все время говорила себе, что у меня нет выбора, но правда была проще и хуже: выбор был, просто каждый вел через чужой риск.

Кассиан налил себе воды.

— Ты снова почти не ешь.

— Не голодна.

— После вчерашнего обморока это неразумно.

— После вчерашнего договора у меня испортился аппетит.

Он поднял глаза.

За ужином мы были одни. Даже слуги входили редко и двигались так быстро, будто воздух в столовой стал ядовитым. Дом чувствовал напряжение хозяев лучше людей.

— Я не хотел показывать тебе договор таким образом, — сказал Кассиан.

— А каким хотел? Когда лекарь уже подпишет заключение?

— Если бы я хотел воспользоваться этим пунктом, уже воспользовался бы.

— Ты повторяешь это так часто, будто ждешь благодарности.

— Я жду благоразумия.

Я положила вилку.

— От женщины, которую заранее лишили права на него ссылаться?

Он чуть наклонил голову.

— Ты цепляешься за формулировки.

— Нет. Я наконец читаю их внимательно.

Несколько секунд он смотрел на меня с той самой усталой неподвижностью, за которой у него всегда стояло решение. Я ждала, что он спросит о Лине. О письмах. О моих планах. Вместо этого он вдруг сказал:

— Завтра к тебе придет лекарь Лирс.

Холод прошел по коже.

— Нет.

— Да.

— Я не приму его.

— Примешь.

— В таком случае я приму его при свидетелях комиссии.

— Алеста.

— Что? Слишком громко сказала?

Он отодвинул тарелку.

— Ты не понимаешь: если я не приглашу лекаря сам, его пришлют другие. И тогда заключение будет не моим инструментом, который я могу удержать, а их оружием, которое ударит сразу.