И письмо Дамиана, запечатанное тем самым серым воском, которым он пользовался только для меня.

Я не стала читать. Не там, не при Вирс, не в кладовой, где шаги могли появиться у двери в любую секунду. Я взяла письмо и пластину, оставив лист Таисии сверху, чтобы пустота не бросалась в глаза. Ларец закрылся. Моя ладонь дрожала, но не от страха. От того, что мертвый муж снова оказался на шаг впереди живого.

Шаги действительно появились.

— Алеста? — голос Кассиана прозвучал у входа в кладовую. — Мне сказали, вы слишком долго сверяете скатерти.

Вирс побледнела сильнее, чем ночью. Я успела спрятать письмо за корсаж, зеркальную пластину — в широкий рукав, а карточку реестра вернуть под стопку ткани на столе.

Кассиан вошел без спешки. Его взгляд прошел по полкам, по открытым сундукам, по ларцу. На ларце он задержался на долю секунды.

— Вы выбрали странное место для отдыха.

— Я выбрала свое имущество.

— В этом доме все ваше имущество учтено.

— Именно это я и проверяю.

Он подошел к ларцу, провел пальцем по крышке.

— Старый архивный мусор Орсо. Не думал, что он вас заинтересует.

— Меня интересует все, что связано с делом о смерти моего первого мужа.

— Вы снова называете его мужем.

— Смерть не переписывает прошлые браки. Даже Палата пока не научилась так ловко менять реестр.

Кассиан посмотрел на Вирс.

— Оставьте нас.

— Господин магистр, по распоряжению сверка проходит при домовой управительнице, — сказала я прежде, чем она успела шагнуть. — Иначе придется повторить.

Вирс осталась. Я не знала, благодарна она мне или ненавидит за это, но сейчас мне был нужен свидетель.

Кассиан убрал руку с ларца.

— Вы устали. На сегодня достаточно.

— Согласна.

Он предложил мне локоть. Я приняла его, потому что отказ выглядел бы страхом, а страх он умел превращать в доказательство. Мы пошли по коридору рядом, как супруги после обычного хозяйственного осмотра. За нами Вирс закрывала кладовую, ключи звенели у нее на поясе слишком громко.

У дверей моих комнат Кассиан остановился.

— Заверитель придет завтра. Кольцо будет передано Палате.

— При свидетелях.

— При свидетелях, — согласился он. — А до тех пор советую вам не пытаться услышать мертвых. Иногда они говорят не правду, а то, что живым удобнее принять за правду.

— Вы много знаете о мертвых для человека, который так не любит, когда они отвечают.

В его взгляде впервые за день появилось что-то настоящее. Не злость. Не страх. Расчет, который резко ускорился.

— Доброй ночи, Алеста.

— Доброй ночи, Кассиан.

Он ушел. Замок не щелкнул, но я знала, что у двери снова стоят двое.

Я дождалась, пока шаги стихнут, потом задернула полог у кровати, села на край и достала письмо. Воск поддался не сразу. На серой печати был мой старый знак, тот, которым Дамиан называл меня до брака, когда еще верил, что имя может быть домом, а не клеткой.

На первой странице стояла дата за два дня до Совета клятв.

Почерк Дамиана шел ровно, без спешки, почти сухо. Так он писал только тогда, когда боялся ошибиться и потому запрещал себе лишнее чувство.

Я прочла первую строку и поняла, что вся моя прежняя боль держалась на половине правды.

«Алеста, если это письмо открылось в доме Террана, значит, он уже превратил защиту в надзор, а мне не удалось умереть достаточно тихо».

Глава 13. Правда брошенной жены

Письмо Дамиана лежало у меня на коленях, и я несколько минут не решалась читать дальше.

Не потому, что боялась очередной боли. К ней я уже привыкла, как привыкают к тесному корсету: сначала не можешь вдохнуть, потом учишься двигаться так, чтобы не упасть. Я боялась другого. Что правда окажется слишком удобной. Что мертвый муж подарит мне красивое объяснение, а я, уставшая от унижения, приму его и забуду все остальное.

Но Дамиан не заслуживал ни слепой ненависти, ни слепого прощения.

Я тоже не заслуживала новой лжи.

Я разгладила листы на покрывале и продолжила читать.

«Алеста, если это письмо открылось в доме Террана, значит, он уже превратил защиту в надзор, а мне не удалось умереть достаточно тихо.

Я хотел бы начать иначе. Написать, что все сделал ради тебя, и этим облегчить себе совесть. Но это была бы ложь. Я сделал многое ради тебя, но еще больше — потому что испугался. Испугался за тебя, за дело, за собственную честь, за то, что не успею выбрать верный ход.

И выбрал худший из всех.

Я бросил тебя публично не потому, что перестал любить.