Передача личной печати супругу до стабилизации состояния.

Кассиану.

Я положила лист на стол.

Аккуратно.

Если бы бросила, он увидел бы, как сильно у меня дрожат руки.

— Ты уже запустил это?

— Нет.

— Но подготовил.

— Да.

— Когда?

— После твоего обморока у часовщика.

— Не после приюта?

— После часовщика.

— И ты принес это сейчас, чтобы напугать?

— Чтобы предупредить.

Я посмотрела на него.

— Ты в самом деле не слышишь себя?

— Слышу. Поэтому говорю прямо. Если ты продолжишь бегать по городу, встречаться с Сорелем, тревожить поврежденных свидетелей и приносить в дом предметы с резаным эхо, я не смогу больше удерживать это в столе.

— Не сможешь или не захочешь?

— Это перестанет иметь значение.

Я отошла от стола.

Кабинет вдруг показался меньше. Полки, карта, темная папка, аккуратные строки договора, моя подпись под собственным лишением прав. Все было продумано. Не в порыве, не из ревности, не из внезапного страха. Заранее. Спокойно. Юридически чисто.

Именно так убивают голос женщины в приличном доме.

Не криком.

Документом.

— Ты сказал, что мой дар нужен не только тебе, — напомнила я. — Кто еще знает?

Кассиан убрал медицинский черновик в папку.

— Достаточно людей.

— Из Палаты?

— Из Палаты. Из комиссии. Из храмовых структур. Из старых родов.

— Реестр тихих вдов.

Его рука остановилась на пряжке папки.

Теперь я знала: Милена сказала правду.

— Кто произнес это при тебе? — спросил он.

— Ты сам подтвердил.

— Алеста.

— Реестр существует?

Он молчал.

— Я строка в нем?

— Ты была бы в нем, если бы Дамиан не скрыл часть твоих проверок.

Я почти не поняла.

— Что?

— Твой дар проявился раньше, чем ты думаешь. В день смерти твоей матери. Ты слышала ее кольцо.

Воздух вышел из легких.

Я не говорила об этом никому.

Даже Дамиану не сразу.

Мать умерла, когда мне было семнадцать. После похорон я три ночи слышала, как ее брачное кольцо шепчет имя отца, давно умершего до нее. Тогда я решила, что горе ломает разум. Потом дар исчез или затаился. Вернулся уже в браке с Дамианом, тихо, редкими вспышками на старых вещах.

— Откуда ты знаешь?

— Дамиан нашел старую запись лекаря. И уничтожил официальный след.

— Чтобы меня не внесли в реестр.

— Да.

Я оперлась рукой о спинку кресла.

— Тогда почему ты говоришь о нем так, будто он был угрозой?

— Потому что он защитил тебя неправильно.

— А ты правильно?

— Я пытаюсь.

— Ты пытаешься владеть тем, что он пытался скрыть.

— Нет.

— Нет?

— Если бы я хотел просто владеть твоим даром, Алеста, ты уже была бы в Доме тихого призрения.

Слова упали между нами тяжело и безжалостно.

Он не угрожал.

Он снова называл факт.

Я медленно выпрямилась.

— Спасибо, что не посадил меня в приют для женщин, которым сам же помогал закрывать рот.

Кассиан побледнел.

Впервые за весь разговор.

— Я не помогал им.

— А что делал?

— Пытался понять, кто это начал.

— Удобная роль для человека с черной перчаткой.

Он шагнул ко мне.

— Кто сказал тебе про черную перчатку?

— Слишком многие, чтобы ты успел убрать всех.

— Это не игра.

— Да. Это мое дело о смерти первого мужа. И твое дело о том, как не дать мне стать следующей тихой вдовой.

Кассиан остановился совсем близко.

— Ты не станешь.

— Потому что я остановлюсь?

— Потому что я не позволю.

— Опять защита?

— Да, черт возьми, защита.

Он почти сорвался.

Одно грубое слово в его безупречной речи прозвучало как трещина в стекле.

Я смотрела на него и видела не только врага. В этом была самая ненавистная сложность. Передо мной стоял человек, который мог быть убийцей Дамиана, моим надзирателем, хозяином дома, где стены слушают. И тот же человек действительно боялся чего-то, что приближалось ко мне быстрее, чем я понимала.

Но страх не оправдывает клетку.

— Я хочу копию полного договора, — сказала я.

— Нет.

— Тогда я сделаю запрос через Мелисенту Вейр.

— Она использует тебя.

— Все меня используют. Разница только в том, кто оставляет мне возможность читать документы.

Кассиан долго молчал.

Потом достал из папки копию и положил на стол.

— Одну.

— И медицинский черновик.

— Нет.

— Тогда я буду считать, что ты уже отправил его.

Он сжал челюсти.

После короткой паузы положил рядом второй лист.