Не через домовую канцелярию. Не через Кассиана. Его принес младший судебный пристав в синей ленте, и даже стражи у дверей не посмели его остановить. Пристав вручил бумагу лично мне, дождался моей подписи и поклонился с той сухой вежливостью, которая принадлежала не человеку, а учреждению.

Я раскрыла лист при Кассиане. Он стоял рядом и уже знал, что там, но хотел увидеть мое лицо.

Совет клятв принимал мое ходатайство к срочному рассмотрению.

Заседание назначалось на следующий день.

Мое присутствие было обязательным.

Присутствие магистра Кассиана Террана — тоже.

Я опустила лист. Сердце билось быстро, но ровно. Не от надежды. Надежда была слишком мягким словом для того, что я чувствовала.

— Завтра, — сказал Кассиан, — вы поймете, что открыли дверь не туда.

Я сложила бумагу по линии печати.

— Нет. Завтра я впервые войду в дверь сама.

Ночью я достала письмо Дамиана еще раз и положила ладонь поверх строк.

Я не простила его.

Не оправдала.

Не превратила в святого, которого удобно оплакивать.

Но я больше не была брошенной женой, которую можно заставить стыдиться собственной боли. Теперь эта боль стала частью дознания. И если Кассиан когда-то решил, что женщину легче всего победить чужим именем, завтра я собиралась доказать ему обратное.

Глава 14. Суд о расторжении клятвы

Зал Совета клятв был построен так, чтобы человек, вошедший туда, сразу вспоминал: его частная жизнь давно стала государственным делом.

Высокие стены, светлые плиты пола, семь кресел судей под гербовой резьбой, длинные столы для сторон и узкие места для свидетелей. Ничего лишнего. Никаких цветов, никаких мягких драпировок, никакой возможности сделать вид, что здесь говорят о чувствах. Здесь любовь превращали в договор, верность — в печать, а семейную боль — в строку протокола.

Я вошла под руку с Кассианом.

Со стороны это выглядело правильно: муж сопровождает жену на срочное заседание. Его ладонь лежала поверх моей руки легко, без давления. Но я чувствовала, как под рукавом у меня тянет кожу временная печать на кольце. Артефакт оставался при мне, и именно это раздражало Кассиана сильнее, чем он показывал.

— Еще не поздно отозвать ходатайство, — сказал он тихо, пока пристав отмечал наши имена.

— Поздно было подписывать мой надзор без моего согласия.

— Вы снова выбираете красивую формулировку вместо разумной.

— Нет. Я выбираю ту, которую можно внести в протокол.

Он чуть склонил голову, будто уступил мне право на последнюю фразу. Но я уже знала: Кассиан уступал в мелочах только тогда, когда собирался забрать главное.

У стола заявителя стояла Мелисента Вейр. В строгом синем платье, с серебряным знаком комиссии у горла, она выглядела не союзницей, а частью закона, которая по случайности оказалась рядом со мной. И это было лучше. Союзницу легко обвинить в пристрастии. Закон обвинять сложнее.

Рядом с ней раскладывал бумаги нотариус Севир Марн, сухой старик с тонкими пальцами и привычкой проверять каждую печать дважды. Он не улыбнулся мне, только кивнул.

— Говорите спокойно, — сказала Мелисента, когда я подошла. — Отвечайте на вопрос, а не на намек. Если магистр Терран будет выводить вас на чувство, возвращайтесь к документу.

— А если Совет уже решил?

— Тогда пусть решение будет вынесено при свидетелях и под запись.

Это почти дословно повторяло мою мысль, и я впервые за утро почувствовала не облегчение, а устойчивость. Не надежду. Надежда слишком часто просит верить вперед. Устойчивость требует только стоять на ногах.

Кассиан занял место напротив. За его спиной сел лекарь Лирс, еще один врач в темной мантии и Арвел Несс с толстой папкой. Я сразу узнала эту папку: в ней были собраны мои ночные письма, записи о выездах, заключение о следовом истощении, сведения о визите в Черный архив и, вероятно, все, что могло сделать меня не опасной, а неудобной.

Слева, за низким барьером для вызванных лиц, стоял Рейнард Сорель.

Я не видела его с ночи Черного архива. На нем был простой темный камзол без знаков должности, лицо резче обычного, под правой скулой желтел след старого удара. Он не пытался поймать мой взгляд. Это было правильно. Любой лишний жест между нами Кассиан превратил бы в довод.

Но когда пристав объявил начало заседания, Рейнард все же поднял глаза. Всего на мгновение.

Этого хватило, чтобы я вспомнила: я не одна в смысле дела. Но отвечать за себя все равно должна сама.

Председательствовала Велария Эттель, женщина с седыми волосами, убранными так туго, будто даже пряди подчинялись судебному порядку. Ее голос был негромким, но зал слушал.