Когда экипаж въехал во двор нашего особняка, Кассиан снова подал мне руку. Красивую, уверенную, надежную руку супруга, который обещал защитить меня от всего мира.

Я посмотрела на черную перчатку и впервые не вложила в нее пальцы сразу.

— Алеста? — спросил он.

Я улыбнулась.

Не тепло. Не холодно. Ровно настолько, насколько должна улыбаться жена, которая только что решила начать собственное дознание под крышей убийцы.

— Я просто устала.

И только после этого позволила ему помочь мне выйти.

Глава 2. Дом, где нельзя вспоминать

Дом Кассиана Террана не любил чужих шагов.

Я поняла это не сразу. В первые месяцы после свадьбы мне казалось, что все дело в тишине, в старом камне, в тяжелых портьерах, в слугах, которые двигались почти бесшумно. Потом я заметила другое: дом не просто молчал. Он слушал.

В коридорах были вставлены тонкие серебряные нити. На дверных ручках проступали знаки защиты. У лестниц под коврами скрывались клятвенные круги, слабые, почти незаметные, но достаточно точные, чтобы хозяин знал, где задержалась жена, в какую комнату вошла и сколько пробыла у окна.

Кассиан называл это безопасностью.

Я долго называла это заботой.

После возвращения из Палаты слово «забота» стало звучать иначе.

Когда экипаж остановился у крыльца, дождь уже перешел в тяжелую сырую морось. Над воротами тускло горели защитные сферы, отбрасывая на мокрую мостовую бледный свет. Лакей распахнул дверь, Кассиан вышел первым и, как всегда, протянул мне руку.

Я позволила ему помочь мне спуститься.

Не потому, что доверяла.

Потому что теперь каждое мое движение должно было оставаться обычным.

— Прикажи подать себе горячий отвар, — сказал Кассиан, когда мы вошли в холл. — И ложись. Я вызову лекаря.

— Не нужно.

Он снял перчатки и передал их дворецкому. На левой руке блеснуло кольцо Терранов. Гладкое серебро, темная печать, строгая гравировка. У меня на пальце было такое же, и впервые за год оно показалось не украшением, а замком.

— Нужно, — спокойно возразил Кассиан. — Сегодня ты пережила тяжелую процедуру.

— Я пережила опознание. Это не болезнь.

— Потрясение тоже оставляет след.

Я посмотрела на него.

— Ты хочешь, чтобы лекарь подтвердил, что я в здравом уме?

В холле стало тише. Даже дворецкий, стоявший у двери, едва заметно опустил глаза.

Кассиан не изменился в лице. Он умел не давать слугам повода для слухов. Впрочем, слухи рождались и без поводов, просто с поводами им было удобнее.

— Я хочу, чтобы лекарь убедился, что тебе ничего не угрожает, — сказал он.

— Мне сегодня уже угрожали синие лампы, протокол и твое желание говорить за меня. Думаю, одного дня достаточно.

На этот раз он не ответил сразу.

Я знала, что перешла границу. Не грубую, явную, после которой можно повысить голос. Границу тихую. Домашнюю. В его мире жена могла уставать, молчать, страдать, благодарить. Но жена, которая называет контроль контролем, становилась проблемой.

Кассиан сделал шаг ближе.

— Алеста, ты сейчас говоришь из боли.

— А ты из привычки распоряжаться.

Дворецкий совсем застыл.

Я пожалела о сказанном не потому, что оно было неправдой. Просто правда, произнесенная при слугах, быстро переставала быть оружием и становилась слухом.

Кассиан, кажется, подумал о том же.

— Все свободны, — сказал он.

Лакей у двери исчез первым. За ним горничная. Дворецкий поклонился и удалился с такой выверенной скоростью, будто всю жизнь тренировался покидать опасные разговоры.

Мы остались в холле вдвоем.

Снаружи по стеклам ползла вода. На мраморном полу отражались огни защитных сфер. Где-то наверху часы отмерили пять ударов.

— Я понимаю, что смерть Орсо потрясла тебя, — произнес Кассиан уже тише. — Даже после всего, что он сделал.

Мне захотелось спросить, откуда ему известно, что именно сделал Дамиан и чего не сделал. Но я промолчала. Рано. Слишком рано.

— Не называй его так.

— Как?

— Орсо. Так ты говоришь о нем, будто он просто фамилия в деле.

— Для Палаты он и есть дело.

— Для меня нет.

Кассиан смотрел внимательно. Без ревности, без обиды, без видимой злости. Только эта холодная внимательность и делала разговор опасным.

— Ты все еще считаешь его своим мужем?

Вопрос прозвучал почти мягко.

Почти.

Я могла бы ответить резко. Сказать, что он сам сегодня поправил меня в экипаже: бывший. Напомнить, что Дамиан бросил меня перед Советом и сделал все, чтобы город считал меня ненужной. Но старое кольцо лежало в потайном кармане моего платья, холодное и тяжелое, а в памяти все еще звучал его предсмертный голос.

Не верь своему мужу.

Какому из них, Дамиан?

Первому, который бросил меня ради неизвестной цели?