– Перегонный аппарат! Помнишь, твой иконописец нам рассказал? Нужно действовать, как алхимик. Тот сначала собирался расплавить и лед, и золото, довести до кипения, а потом пропустить по венам – и опять заморозить!
– Это бред… Это ересь… – Староста осенил себя яблочным кругом. – Ядовитые пары помутили тебе рассудок!
– Нет же, Чен. Мой рассудок предельно ясен. Я добавил кислоту в небесновидную краску, при нагревании произошла реакция, и выделился яд – но не твердый, а в виде газа. Этот газ я не должен был выпускать наружу. Его нужно было направить в трубку, как в вену. А потом пропустить через раствор, наверное, щелочи… Да, вероятнее всего, нужна щелочь: подойдет зола, размешанная в воде… И дальше – выпарить воду! Вот тогда можно рассчитывать на получение яда в виде кристаллов.
– Это же алхимия, пастырь! – ужаснулся староста Чен.
– Это химия! – Кай закашлялся, и из носа его закапала кровь. Он вытер ее рукой.
– Это черная магия, пастырь. И она тебя убивает.
– Не магия, а наука!
– Наука – удел безбожных.
Кай прижал к губам Священное яблоко, и на позолоте осталась кровь.
– Мне нужна древесная зола, небольшой бочонок, смола для герметизации и глиняная или стеклянная трубка. Подойдет, наверное, та, что использует повитуха для прослушивания сердцебиения плода. Принеси мне все это, староста Чен, как можно быстрей и без возражений.
– Кто я такой, чтобы возражать. Я принесу вам, пастырь, все, что изволите.
Староста развернулся и пошел прочь. Кай погладил личинку. Она была мохнатая, с густыми длинными волосками. На них осталась кровь с его рук.
Когда все было кончено, Кай ссыпал оставшиеся кристаллы «синего яда» (были они, впрочем, пепельно-белыми) в мензурку и спрятал в кармане рясы, а личинку завернул в покрывало, отнес в муравник и отдал стремянному Вану.
– Я подумал, ты захочешь похоронить своего Волосатика.
Ван отдернул край покрывала и взглянул на личинку. Она больше не казалась мохнатой: волосинки прилипли к телу, и теперь было видно, какой Волосатик на самом деле тощий, полупрозрачный. К уголку его застывшего рта прилип белесый кристаллик.
– Вы сказали, что поможете ему, пастырь! – Рот стремянного по-детски скривился в плаче.
Кай покраснел.
– Я помог. Избавил его от страданий. Все равно он был не жилец.
Мальчик молча прижимал к себе сверток и растерянно глядел на игумена. Словно ждал от Кая каких-то инструкций, которые следует выполнить, чтобы Волосатик воскрес здоровым и полным сил.
– Дозволяю тебе установить на могиле надгробное яблоко, хоть животным это и не положено. Для твоей личинки мы сделаем исключение, она это заслужила. Волосатик потрудился на благо следствия и науки… И конечно же, Бога! – спохватившись, добавил Кай. – Я уверен, Великий Джи с любовью примет его в раю.
Кай увидел, как растерянность в глазах Вана сменилась гневом.
«Вот еще один человек, который теперь меня ненавидит, – сказал себе Кай. – Может быть, он ненавидит меня даже больше, чем та женщина из Кальдеры, чье бездушное дитя я казнил перед тем, как сюда приехать».
Почему-то Каю подумалось, что раскосыми глазами этого мальчика на него сейчас смотрит сам Бог. Смотрит плохо, без всякой любви, и вот-вот совсем отвернется. И тогда, в Кальдере, Бог тоже смотрел на него глазами той женщины. Так смотрел, что не было у Кая ощущения правоты и господнего благословения. Так смотрел, будто Кай просто убивал без всякой причины новорожденного ребенка.
27
– Приведите мне в пыточную заключенную Анну. Я хочу ее допросить.
– Так ведь Анну уже забрали, господин пастырь.
– Куда забрали?
– На казнь.
– Кто посмел?! – леденея от осознания, что этот разговор происходит не в первый раз, спросил Кай. – Я еще не приговорил ее к казни как ведьму.
Он заранее знал следующую реплику собеседника – и она действительно прозвучала:
– Так никто и не казнит эту девку как ведьму. Епископ Сванур приговорил ее как обычную отравительницу.
Они словно бы играли в спектакле, надсмотрщик и игумен, и теперь повторяли полюбившуюся публике сцену на бис.
– Где казнь?
– На центральной площади, пастырь.
Кай пустил Обсидиана в галоп. Это все уже было. Опустевшая тюремная камера, и ухмыляющийся надсмотрщик, и взмыленные черные бока мура, несущегося с Центрального Холма к площади, и виселица на площади, и толпа вокруг виселицы. Словно где-то, сам того не заметив, пастырь сделал неправильный поворот и теперь угодил в смертельную карусель и вышел на новый круг, безуспешно пытаясь уберечь свое стадо, а на самом деле лишь сбивая его с праведного пути.
Каждый день кто-то умирал. Перед смертью у многих немели и отнимались конечности, застывали перекошенными масками лица. Этой ночью случился выкидыш у Клавдии из Рода Охотников, а к утру она угасла сама – словно жизнь утекла из нее вместе с завязью плода и скудной порцией крови и осталась лишь обезвоженная, усохшая телесная оболочка.