Кай осенил усопшую яблочным кругом, вышел из каморки и молча направился к торчавшей из снега металлической стойке, к которой был привязан взятый вместо Обси светло-палевый мур. Стоя на пороге, Эльза с удивлением наблюдала, как игумен, не замедляясь, прошел мимо мура и пошагал пешком в сгущающиеся сумерки. «Неужели он оставит его здесь привязанным?» – изумилась повитуха и, накинув на плечи жесткий власяной плащ, направилась к скакуну, светлым пятном маячившему на черном сугробе.

Палевый мур лежал в снегу на спине, скрючив лапы и не шевелясь. Эльза сначала подумала, что животное дремлет, но тут же разглядела застывший, обметанный пенистой слизью оскал.

Кай удалялся, оставляя позади себя двух мертвецов – старуху и зверя.

– Что произошло с муром? – крикнула в спину игумену повитуха.

– Пал, – безразлично ответил Кай.

– Почему?

– Я его убил.

Протокол допроса

Обвиняемая: портниха Анна, дочь Ольги

Инквизитор: игумен Кай из рода Пришедших по Воде

Суть обвинения: бездушие и наведение порчи

Анна: Ты принес мне кровь чудовищ, любимый?

Кай: Называй меня пастырь.

Анна: Ты принес мне кровь чудовищ, любимый пастырь, чтобы я смешала небесновидную краску для наших с тобой подвенечных нарядов?

Кай: Нет, Анна. Я пришел к тебе для другого. Анна: Чтобы взять меня до свадьбы?

Примечание писаря Арсения: ведьма Анна связанными руками пытается стянуть с себя тюремную робу. Игумен Кай краснеет и отворачивается.

Кай: Прекрати, Анна. Я пришел, чтобы дополнительно тебя допросить.

Анна: Допросить? Разве я в чем-нибудь виновата? Кай: Ты обвиняешься в ведьмовстве. Анна: Ах да, я совсем забыла, ведь я же ведьма! Только я не помню, как продала свою душу дьяволу и как колдовала. Если б помнила – обязательно бы тебе рассказала. Ты мне нравишься. У тебя красивые волосы. Я хочу родить от тебя ребенка.

Кай: Мой вопрос не о том, как ты продала свою душу. Анна: А, ты хочешь спросить, согласна ли я выйти за тебя замуж?

Кай: Нет, Анна. Я хочу спросить, правду ли говорят, что твоя мать Ольга пела колыбельную мурам.

Анна: Да, конечно. Она и сейчас им поет. Кай: Нет, сейчас уже не поет. Она умерла. Анна: Умерла? Моя мама?

Кай: Да.

Анна: Но потом она сразу воскресла? Кай: Нет.

Анна: А когда она воскреснет?

Кай: Во дни апокалипсиса, когда живые станут мертвыми, а мертвые поднимутся из могил.

Анна: Скорее бы апокалипсис.

Кай: Ты помнишь песню, которую твоя мать пела мурам?

Анна: Да.

Кай: Спой мне.

Анна (поет):

Муру в стойле спать спокойноНе судьба, не судьба.Ты накрой его рукою,Баю-бай, баю-бай.Муру глазки не зажмуритьЦелый век, целый век.Потому что нет у мураНи ресниц и ни век.Спи с открытыми глазами,Как мертвец, засыпай,Это божье наказаньеЗа грехи, баю-бай.Ходят кони, ходят пониНад рекой целый век,Мура ты возьми в ладони,Успокой, человек…

Кай: Кто такие кони и пони?

Анна: Мама говорит, это древние чудовища. Они жили вместе с овнами и умерли семнадцать веков назад.

Кай: Хорошо, продолжай.

Анна (поет):

…Распахнув глаза пошире,Дремлет мур вороной.Хорошо, что в нашем миреТак черно, так темно.В чистом поле дремлет овен,Золотое руно,Причаститься его кровиЛишь немногим дано.Лед направо, снег налево,Замерзают стада.Спите, дети королевы,Баюбай, навсегда.

Примечание писаря Арсения: в конце песни игумен Кай закрывает лицо руками.

Анна: Ты плачешь, любимый пастырь? Тебе жалко муров, потому что им трудно спать, да? И мне их жаль… Знаешь, я тоже плохо сплю в камере. Я привыкла, чтобы мама мне пела на ночь, а тут я совсем одна. А еще у меня все чешется – и спина, и руки, и голова. Наверное, вошки. Бегают по всему телу и спать мешают.

Кай: Я прикажу набрать чан с водой, чтобы ты помылась.

Анна: Это такая пытка, да?

Кай: Нет, это гигиена. Вода поможет.

Анна: Пожалуйста, не надо, я боюсь воду! Разве в ней можно мыться?

Кай: Можно.

Анна: Но ведь вода ядовитая! Или потому, что я ведьма, мне ничего плохо не сделается?

Кай: Тебе плохого не сделается. Разденься.

P. S. от писаря:

Имею доложить, что, закончив допрос, игумен Кай распорядился растопить глыбу льда и наполнить для ведьмы Анны чан. Когда это было исполнено, он приказал мне покинуть пыточную, сам же остался с ведьмой. Опасаясь за здоровье и жизнь игумена, который, по моему скромному разумению, подвергал себя опасности, оставаясь наедине с бездушной злокозненной тварью, я укрылся за дверью и через щель подглядывал и подслушивал.

И предстало моему взору и слуху зрелище недостойное и греховное, ибо игумен собственноручно купал и омывал ведьму в чане и при этом лил слезы, она же гладила его по голове и пела ему ту же самую колдовскую колыбельную, что до этого на допросе.

После песни игумен обратился к ведьме с такими словами: «Я не вправе обвинять тебя в бездушии, Анна. После гибели моего мура я сам как будто утратил душу». А она ему на это ответила: «Не грусти, любимый пастырь, скоро твой мур воскреснет, как моя мама».