– Все закончилось. – Игумен поднял старосту на ноги и укутал его в свой плащ. – Все будет хорошо. Ты не достоин позора.

Из толпы донеслись возбужденные возгласы:

– Карусель! Карусель!

Кай сначала подумал, что зрители таким образом выражают свое недовольство слишком рано завершившимся развлечением и требуют в качестве компенсации новый аттракцион. Лишь когда мимо них вниз по склону пронесся стремянный со всклокоченной бородой, лишь когда он проорал: «Мур никогда не сходит с тропы! Это ведьмин мур! Он навлек на стадо проклятье!», лишь когда помимо выкриков «карусель» из толпы послышалось слово «смерть», Кай, до сей поры сосредоточенный исключительно на Обси и Чене, обернулся и посмотрел, что происходило внизу.

Половина табуна – все те муры, что следовали за Обси, – исступленно наматывали круги у кромки выгребной ямы, то сходя с изначального феромонного маршрута, то снова на него возвращаясь – лишь затем, чтобы снова свернуть направо за два метра до въезда на мост, и еще раз направо, и обратно на тропу, и так бесконечно.

Круги смерти. Карусель смерти. Хоровод смерти. Муроворот. Безнадежно – как это ни назови. Кай ни разу в жизни такого еще не видел, но природу феномена прекрасно знал.

Когда стадо берет феромонный след, иногда – крайне редко – кто-то из муров сходит с тропы. Так бывает, если след уже начал выветриваться, а бежавшие впереди поленились его освежить, и мур его потерял. Или если мур болен, и у него сбоят усики. Или если мур почуял угрозу. Или еду. Мур решает проложить свой собственный короткий маршрут, обильно сдобренный феромонами.

Иногда – крайне редко – подчинясь зову этих пахучих, свежих следов, за сошедшим с пути сородичем следуют те, кто сзади. Потому что его след – самый свежий и актуальный. Сам же сбившийся мур, обнаружив впереди себя пустоту, растерявшись и потерявшись в обонятельном вакууме, пытается вернуться обратно на феромонную траекторию. Он сворачивает и снова сворачивает. Он действительно чует запах первоначальной тропы, он на нее возвращается, с облегчением помечая ее для стада, и стадо покорно идет за ним, и каждый мур освежает и помечает следы предшественника, чтобы больше уж точно не заблудиться… Но тщетно. Им суждено опять заблудиться. Стадо обречено. Они снова и снова сбиваются и сходят с пути, попадая в свои собственные следы, более свежие, чем те, что ведут вперед. Они уходят в сторону от тропы. Поворачивают, опять поворачивают, возвращаются на истинный путь и снова его теряют. Они чуют, что происходит неладное, паникуют, ускоряются, переходят в галоп, стремясь как можно быстрее вырваться из ловушки, из замкнутого проклятого круга. Они до смерти загоняют сами себя, вертясь на этой дьявольской карусели. Они падают на землю от истощения и усталости, бездыханные. Только так их карусель останавливается.

Странно только, почему они пошли за Обсидианом. Ведь метят путь не самцы, а самки. Кай принюхался. От Обси пованивало дохлой рыбой. Если Кай это ощущал, для муров запах должен был быть оглушительным. Очевидно, тот, что следовал за Обсидианом, повернул, полагая, что чует большую тухлую рыбу. Вероятно, акулу. Он пометил новый маршрут, предвкушая, как угостит весь табун. Потом Обси рванул на холм, а последовавший за ним мур, лишившись цели, сделал полукруг, вернулся на тропу – и организовал карусель.

…не казни, я буду заботиться о твоем муре как о собственном сыне…

Неужели Виктор так щедро кормил Обсидиана, что не жалел даже рыбы? Нет, от пасти не пахло. Пахло от ног. Кай провел рукой по подушечке передней ноги. Потом средней и задней. Рыбий жир. Если бы мур не свернул с тропы, он бы сорвался с опор моста, не смог бы к ним присосаться.

Кай погладил Обси по гладкой черной груди:

– Ты все правильно сделал, мальчик. Человек приготовил тебе путь зла, а ты нашел в себе силы с него сойти.

– И меня увел с пути зла, – сказал Чен. – Спасибо, пастырь. И муру твоему – поклон в ноги.

Чен и правда низко поклонился Обсидиану, чуть не ткнувшись головой в снег. Кай похлопал старосту по плечу и перевел глаза на стремянного.

Тот пытался остановить карусель, стегая муров кнутом. Но смерть не слушается кнута.

Весть о том, что Чен не заслуживает позора, разнеслась по Чистым Холмам еще до того, как игумен доставил Чена на своем личном муре в поместье епископа. По пути Чен ужасно переживал, что, несмотря на счастливый исход испытания, Сванур все равно его обратно не примет.

Опасения оказались напрасными: епископ встретил Чена тепло и сразу попросил, чтобы тот заварил ему лишайникового чаю. Он, похоже, уже успел пожалеть, что в гневе отправил старосту на позор. Если б тот упал в нечистоты – а иного исхода никто не ждал, – епископ не смог бы позволить Чену продолжать управлять поместьем и следить за порядком в деревне. Опозоренный не пользуется уважением населения. Опозоренному любая дойная девка может смело плюнуть в лицо.