– Ведьма врет! – горячо воскликнул староста Чен. – Она наговаривает на Лею! И стремянного подговорила! Лично я за эту служанку ручаюсь!

– Ты назвал мою жену ведьмой?! – рассвирепел Сванур. – У тебя хватает наглости выгораживать безродную девку и утверждать, что моя жена врет?

– Но… ведь вы же сами сказали, что она не жена, а ведьма… – съежившись, залопотал Чен.

– Эта девка – слабое место твоего старосты, Сванур, – сообщила Юлфа таким будничным тоном, словно обсуждала с мужем дела поместья за завтраком. – Особенно когда она в течке. Я не раз ему говорила, что Лея – воровка, но Чен не желал меня слушать и держал ее здесь, при себе, как будто жену. И вот результат: она окончательно скормила дьяволу свою душу и стала пособницей ведьмы. А пособница ведьмы сама является ведьмой.

– Как ты мог… – Епископ побагровел, грозно поднялся на ноги, но тут же пошатнулся и рухнул обратно в кресло.

Его лицо покрылось испариной, и незаданный вопрос застрял в глотке, как непрожеванная лишайниковая лепешка. Уставившись в одну точку и приоткрыв рот, Сванур дышал тяжело и с присвистом. Он был похож на мертвую рыбину с разинутой пастью – из тех, что время от времени выносит волной на берег.

– Если ведьма по моему недосмотру прислуживала в поместье, я заслуживаю позора… – едва слышно проговорил староста. – Тем не менее для признания служанки виновной в бездушии нужны доказательства. Мы не в каменном веке, у нас, слава богу, есть «Магма Ведьм», и там описана процедура.

– Сними с себя всю одежду, служанка Лея, – скомандовал Кай. – Я тебя осмотрю.

– Нельзя осматривать ведьму в течке! – Епископ наконец отдышался, и к нему вернулся дар речи. – Это слишком большой соблазн!

– Я справлюсь, – бесстрастно ответил Кай и провел рукой по обнаженной груди служанки. – Отчего у тебя вокруг сосков небесновидные пятна, Лея?

– О господи, – прошептал Сванур. – Это же яд… Она мазала грудь ядовитой краской, а я пил ее молоко!..

– Вот поэтому я предпочитаю кипяченое молоко, – сказал Кай. – Сосать грудь негигиенично, даже если она не смазана ядом.

– Может быть, меня наконец развяжут? – Юлфа вытянула перед собой синюшные, туго обмотанные веревками руки.

– Развяжите ее, – приказал епископ.

Мужики, сопя, принялись распутывать и разматывать узы.

– Ты можешь остаться в доме, Юлфа из рода Ледяных Лордов, и дальше быть мне женой. Я к тебе привязался за эти годы.

Юлфа размяла затекшие руки и взглянула на себя в зеркало. Что, и это стерпеть? Трое суток в подвале, обвинение в ведьмовстве, и теперь – ни раскаяния, ни извинений, ни слов любви. Она «может остаться». Он «привязался».

– Привязаться можно к муру, когда переходишь на нем Ледяной Холм, – сказала Юлфа. – А я заслуживаю любви.

Сванур ничего не ответил. Он, похоже, даже ее не слышал. Он смотрел на обнаженную Лею, и ноздри его трепетали. Юлфа знала, что это не от гнева. От вожделения. А ведь эта девка чуть его не сгубила.

– Ты отрекся от меня по всем правилам, при свидетелях, – громко сказала Юлфа. – Я не буду больше твоей женой, Сванур из рода Хранителей Яблони. Я ухожу. По закону, если муж отрекается от жены, которая ни в чем не повинна, жена имеет право забрать из дома то, что ей нравится. – Юлфа вгляделась в свое отражение и поправила всклокоченные грязные волосы. – Мне нравятся зеркала. Я возьму их все.

Стремянный проведал личинку, которой Кай дал небесновидную воду, – она была по-прежнему здорова и собиралась окуклиться, – и направился к загону пастырского черного мура. По пути пнул с досады одну из нянек. Стало чуточку легче, но злость все равно разъедала душу, как муравьиная кислота. Тварь, напившаяся порченой ведьминой краски, и тварь, напившаяся порченого ведьминого молока, – не слишком ли много порченых тварей оказалось в его муравнике с появлением Кая? И при этом ни одну из них нельзя извести.

Закурив и нарочно выдыхая ягельный дым в немигающие глаза пастырского мура, Виктор зафиксировал его металлическими держателями и цепью, чтобы тот не брыкался и не вставал на дыбы. От этой скотины – насосавшейся колдовского молока, вернувшейся практически с того света и скакавшей теперь как ни в чем не бывало, словно и не было буквально вчера никакого анабиоза, – всего можно было ждать. В этом Виктор уже убедился на собственном опыте. Рано утром он оседлал гада и пустил в галоп, чтобы тот подвигался и размялся. Не прошло и пяти минут, как мур закусил удила и на полном скаку его сбросил. Его – стремянного с двадцатипятилетним стажем, опытного наездника!

Но заботиться о скотине все-таки надо, ничего не попишешь. Мур должен предстать перед Каем сытым, бодреньким и ухоженным. Виктор дернул цепь, проверил крепления и принялся вливать муру в пасть питательный грибной суп-пюре. Потом протер влажной тряпкой переднеспину, цветом и тусклым блеском действительно напоминавшую вулканический камень обсидиан, и, наконец, намазал сухие подушечки всех шести лап рыбьим жиром.