Все было здесь богохульством, на этой могиле, даже самый факт, что она существует: муров не хоронят, их разделывают на мясо, их хитин идет в производство. Все оскорбляло основы устоев и веры. От гравировки, гласившей, что у муров есть душа, после смерти отлетающая ко Господу, до надгробного яблока, которое мало того что скотине не полагается, так еще и сделано не из глины и не из золота, а из черного полированного обсидиана. Черное Священное яблоко – где это видано? Черный – цвет порчи.

И тем не менее староста сам помог игумену Каю все это устроить. Он вымолил у епископа Сванура согласие на захоронение мура на краю человеческого кладбища. Он организовал для мура пышные похороны, он отыскал массивную цельную глыбу обсидиана, он пригласил каменотеса с гравером и из собственного кармана оплатил их работу. Он сделал все, что требовал Кай, – в благодарность за то, что тот не тронул его ребенка. Вана даже не высекли, и ему дозволено было остаться в муравнике в должности стремянного.

– Пастырь, – негромко окликнул игумена Чен. – Я принес тебе лепешку. Поешь.

Кай покачал головой:

– Я не голоден. Унеси.

– Так не годится, пастырь, – мягко возразил Чен. – Ты третий день не ешь. Думаешь, Обси хотел бы, чтоб ты морил себя голодом? Думаешь, он доволен, когда смотрит на твои страдания с неба?

– Не лги мне, Чен. Ты не веришь, что Обси на небе.

– Но ты веришь, пастырь.

– Я больше не знаю, вот что я верю.

Кай отвернулся, давая понять, что беседа окончена, но староста не уходил.

– Что еще? – раздраженно спросил игумен.

– Безумная Ольга, мать ведьмы Анны, при смерти.

– Порча? – без малейшего интереса или сочувствия спросил Кай. – Симптомы те же, что и у всех?

– Нет, пастырь. Ольга помирает от старости.

– Тогда зачем мне об этом знать? – Игумен воззрился на Чена с такой досадой, как будто занимался тут, на могиле, исключительно важным делом, а староста отвлекал его пустопорожней и бессмысленной болтовней.

– На смертном одре у Ольги прояснилось сознание. Она умоляет, чтобы священнослужитель отпустил ей грехи перед смертью и исповедал.

– А я здесь при чем? Пусть епископ Сванур этим займется. Она его прихожанка.

– Епископ сегодня молился в церкви три часа кряду, переутомился и расхворался. Только ты можешь помочь этой грешнице отойти ко Господу по всем правилам.

Кай с тоской посмотрел наверх, словно прикидывая, по силам ли ему облегчить чью-то душу от ноши грехов настолько, чтобы она вознеслась и пробилась через это набрякшее, свинцовое небо к Богу. Потом тяжело поднялся.

– Пригнать тебе мура, пастырь, чтобы он отвез тебя к Ольге?

Кай скривился, будто от зубной боли:

– Нет, я пешком.

– Хотя бы подкрепись по дороге. – Староста сунул Каю лепешку. – Ты совсем обессилел.

Кай хотел было отказаться, но передумал.

– Благодарю тебя за заботу, староста Чен. Пожалуй, ты прав. – Игумен снова взглянул на небо. – Обсидиан не желал бы видеть моих мучений. И мура я, пожалуй, возьму. Пешком не находишься.

– Сейчас я быстренько тебе приведу! – оживился Чен. – Я для тебя уже заприметил одного – сообразительный, ласковый, друг человека, все как ты любишь…

Игумен вяло выставил вперед руку, останавливая старосту:

– Не надо сообразительного и ласкового. – Кай снова поморщился, как если бы зубная боль нарастала. – Мне нужен не друг, а средство передвижения. Я сам зайду в муравник и выберу. Самого тупого и равнодушного.

Кай повернулся и пошагал прочь. Староста Чен, поникнув, стоял у могилы мура и смотрел игумену вслед. Потом тяжело вздохнул и осенил его удаляющуюся спину священным кругом.

В жилище Ольги царил характерный аммиачный дух одинокой старости. Он появился не так давно – до своего ареста Анна, дочь Ольги, поддерживала в доме чистоту и порядок, – но сразу же въелся во все поверхности, густо пропитал собой натянутые на прядильную доску волосы, и развешанные для просушки ткани, и самый воздух. Эта затхлость словно бы норовила наверстать упущенные по вине заботливой дочери годы, отгоняя от старухи любого, кто мог ей помочь, угрожая входящим дурнотой и удушьем.

Ольга лежала на топчане, замотанная в груду тряпья. Как будто свила себе вонючий и влажный кокон из власяных покрывал, пошитых на заказ элегантных платьев и обрезов шелковой ткани. Как будто смерть была неизбежным метаморфозом, через который ей в этом коконе предстояло пройти.

В последние дни Ольга уже не вставала и мочилась исключительно под себя. Приходишь в этот мир бессильно копошащимся и обоссанным – и таким же уходишь… В который уже раз повитуха Эльза, принявшая сотни родов и наблюдавшая сотни смертей, сравнила про себя эти два состояния – младенческая беспомощность начала и старческая немощность конца.