– Прошу прощения, Ваше Величество, как и многие безродные, я весьма непонятлив. Разрешите уточнить, что Ваше Величество имели в виду, когда говорили, что игумену Каю суждено… «пропа́сть»? И мне вместе с ним?..

– У меня на игумена целая пачка доносов. От епископа, от писаря, от стремянного, от могильщика, от садовника, от родовитых граждан… От всех – кроме разве что тебя – кто имел с ним дело. Говорят, он сношался с бездушной ведьмой, прятал у себя небесновидное платье под видом улики, вынуждал представителей знати приходить за благословением в Церковь безродных, занимался алхимией и приготовлением яда в доме епископа, читал проповеди еретического характера, поил своего мура ведьминым молоком, а когда мур подох, похоронил его на человеческом кладбище. Также он без всякой необходимости уморил изрядное количество чистохолмских личинок и взрослых муров. Кроме того, намеренно затягивал вынесение приговора бездушной ведьме и не применял пытки…

На игумена была еще одна многократно повторенная жалоба: пятна на лице, напоминавшие дьяволову гниль. Но на этой детали Ее Величество заострять внимание не хотела: у нее у самой имелись на груди и спине подобные пятна. Вместо этого королева сказала:

– …Ну и наконец – епископ доложил, что игумен Кай допустил оскорбительное высказывание в мой адрес. Он сказал, что я якобы «ослеплена золотом», и ты при этом присутствовал. Так ли это, староста Чен?

– Я не помню подобных слов, – уставившись в снег, отозвался Чен. – Но кто я такой, чтобы спорить с епископом Свануром.

– Хорошо, что тебе хватает мозгов не спорить. Уважаемый епископ очень в тебе нуждается. Будет жаль, если он лишится такого слуги, как ты. Я надеюсь, ты понимаешь, что игумена Кая ждет наказание – сразу после того, как он выполнит свой долг на суде и укажет иконкой на тех, кто лишен души. Так что ты, староста… как тебя?

– Чен, сын Софии.

– Постарайся не последовать за игуменом, староста Чен, сын Софии.

С этими словами Блаженная королева вошла в Золотую церковь. Безродный староста Чен, ссутулившись, как старый мур после побоев, потащился следом за ней: у него имелось специальное дозволение присутствовать на торжественных церемониях в церкви в качестве ассистента.

Как только овации в честь королевы стихли, инквизитор Кай взошел на кафедру, поклонился сначала Ее Величеству, потом епископу, а затем обвел глазами толпу прихожан. Родовитые граждане, словно шевелящиеся грибы, плотно облепили все лавки в Золотой церкви; те, кому не досталось сидячего места, стояли в проходах. Прихожане были бледны, и многие из них кашляли: порча в Чистых Холмах продолжала делать свое грязное дело.

На скамье подсудимых сидели трое – со связанными руками и с мешками на головах.

– Я приветствую всех на торжественном суде Инквизиции в Чистых Холмах, – провозгласил пастырь Кай. – Мы сегодня должны были судить четверых, но один из обвиняемых ночью погиб. Староста Чен, яви суду Инквизиции лица троих оставшихся подсудимых.

Сквозь неровно уложенные пряди грубой власяной ткани Хранитель Точных Наук наблюдал, как Чен просеменил к скамье подсудимых и потянулся к его мешку. Расставаться с мешком не хотелось – он был последним убежищем. Так спокойно сиделось в этом вонючем власяном коконе, через который он их всех видел, а они его – нет. Что ж, сейчас с него сдерут этот кокон. Пора в последний раз явиться на свет.

– Перед вами Хранитель Точных Наук, сын Сокрытых, – провозгласил инквизитор, как только Чен снял мешок. – В Чистых Холмах он был известен как Густав, иконописец.

– Смерть бездушному лжецу! Пусть отправляется в ад! Отрубить ему голову! – завопили из зала.

Иконописец обвел здоровым глазом толпу – все эти люди, желавшие ему смерти, покупали его иконки и ходили в изукрашенную им церковь – и остановил свой взгляд на цветущей Священной яблоне, которая стояла на алтаре в массивном горшке. На третьей ветке снизу, подрагивавшей от холодного сквозняка, он разглядел завязь плода. Жалко деревце. Заболеет. И плод погибнет. Кроме растения иконописцу никого здесь не было жаль.

Кай сделал знак старосте, чтобы тот снял следующий мешок.

Даже через слой чужих безродных волос, сплетенных в грубую ткань, Густав мог определить, которая из двух – его любимая женщина, а которая – ненужная и чужая. Он легко их различал не только по запаху, но еще и по позе, по положению тела. Его Герда сидела с гордой, прямой спиной. Анна, ссутулившись, раскачивалась из стороны в сторону. Чен начал с нее.

– Перед вами портниха Анна, дочь Ольги, – без малейшей заминки объявил Кай.

Этот негодяй с именем чудовища из старинной сказки тоже их различал.

– Ведьма! Ведьма! Сварить ее в лаве! – закричали знатные граждане.

Когда староста сдернул последний мешок, явив толпе лицо Герды, по церкви разнесся возглас всеобщего изумления, и все стали осенять себя яблочными кругами. Для толпы разницы между Анной и Гердой не было.

– Исе одна потниха, – высказалась полугодовалая девочка, сидевшая рядом с родителями в первом ряду.