Она сходила на кухню, вернулась с молотком для отбивания мурьего мяса, обошла растекавшуюся у головы ее жениха зловонную лужу, отвернулась от него к зеркалу и стала наблюдать, как умирает зеркальный Магнус. Когда он перестал шевелиться, она ударила зеркального Магнуса молотком, и покрытое тончайшей амальгамой стекло разлетелось сотней звенящих осколков.

* * *

Он должен был это предвидеть. Должен был просчитать. Когда к нему прибежала соседка доктора, вопя, что в госпожу Юлфу вселился бес, он сразу же понял – еще до того, как увидел собственными глазами, – что, желая сделать благое дело, взял на душу грех. В который уже раз Кай с изумлением убеждался, что правда – не для всех и не всегда благо. Иные не способны взвалить на себя тяжелую ношу правды. Особенно если до этого привыкли ходить налегке, лелея у сердца невесомые заблуждения.

Она казалась такой спокойной, когда узнала о препарате, который давал ей доктор. Тот порошок, который Юлфа опрокинула в себя на допросе, доказывая, что это не яд, а цетрария плодовитая, пах точно так же, как порошок повитухи, предназначенный для стимуляции маточных сокращений. Это был запах клавиргоцепса. Весьма характерный запах.

Она пообещала, что заберет свои зеркала и разорвет помолвку с доктором Магнусом – без всякого скандала, с достоинством. Она заявила, что не хочет предавать это интимное дело огласке и доводить до суда, ибо тогда будет опозорен не только доктор, но и она сама. И он ей поверил, и благословил ее, и отпустил из церкви одну домой, и правда сожрала ее душу.

Дверь в дом была открыта, и Кай вошел. Под ногами захрустели осколки. Разбитые вдребезги драгоценные зеркала устилали пол. Она уничтожила их все до еди ного.

В столовой на полу лежали два трупа – доктор Магнус и его сын. На столе – две тарелки и чуть проржавевший поднос с недоеденным нарезанным пирогом. Кай взял вилку и осторожно сдвинул кусок. По металлу следом за пирогом потянулся чуть заметный голубоватый след.

Значит, два греха он взял на душу.

Юлфу он нашел в спальне. Она сжимала в пальцах острый кусок разбитого зеркала. Кажется, пыталась в него глядеться, но руку приподнять уже не могла. Из перерезанных вен, пропитывая простыню, струилась кровь.

– На себя пожалели яда? Пирог-то вроде еще остался.

– Так красивей, – слабым голосом произнесла Юлфа. – Отпусти мне грехи, пастырь.

Кай оторвал от простыни две полоски ткани и туго перетянул Юлфе руки чуть выше локтя.

– Грехи отпускать рано. Зато самое время ответить мне на вопросы.

Она усмехнулась бледными сухими губами:

– Снова твои правильные вопросы… Хорошо, пастырь.

– Откуда вы взяли яд?

– Когда еще алхимик был жив… у него купила… хотела отравить Сванура… обидел он меня сильно…

– Епископу, получается, вы тоже его подмешивали?

– Нет, Свануру никогда… любила я его… не смогла… я этот яд тогда просто спрятала… закопала.

– А теперь, значит, выкопали?

– Как видите, пастырь.

– Что это за вещество?

– Алхимик его называл «синий яд небес». Так странно… Кристаллики были белые. Просто белые… Как снег в конце времен…

– Остался у вас этот яд небес?

– Нет, весь ушел в пирог.

Кай досадливо промолчал.

– Я ответила тебе, пастырь. Теперь отпусти мне грехи.

– Вы не умираете. Лежите спокойно, не трогайте жгуты. Врача вы отравили, так что придется теперь довольствоваться повитухой. Сейчас я за ней схожу, и она окажет вам помощь.

– Что ж, пастырь. Это будет вечно на твоей совести – что я умираю грешницей.

Она взглянула на него не с осуждением даже, а с бесовским, веселым злорадством, подняла перетянутую жгутом руку – и воткнула осколок зеркала себе в шею. Кровь брызнула на Кая, и к золотистым его веснушкам добавилась россыпь алых.

Он судорожным движением вытащил из кармана сутаны позолоченное Священное яблоко и, стараясь не замечать исходившее из ее горла хлюпанье, затараторил:

– Грешница Юлфа из рода Ледяных Лордов, дабы Господь отпустил тебе на смертном одре все грехи и принял тебя к себе, поцелуй сей Священный плод!

Он поднес к ее губам Золотое яблоко, но она не пошевелилась. Немигающие глаза смотрели прямо на Кая, и застывшее в них злорадство уже заволоклось ледяной амальгамой смерти.

Обычное кладбище было отгорожено от Кладбища бездушных стеной из туфа. Трех свежих покойников – младшего брата, племянника и бывшую жену – епископ распорядился зарыть рядом с Леей. У самой стены. В знак того, что от бездушных их отделяет совсем немного. На похороны он не явился, сославшись на то, что не может держать поводья, а пешком не дойдет, но все понимали, что это была отговорка, причем нарочито нелепая – кто мешал епископу добраться до кладбища в карете? Он не пришел, чтобы продемонстрировать пренебрежение и неуваженье к усопшим.

Однако же стараниями старосты похороны вышли вполне достойные. После того постыдного срыва Чен больше не прикладывался к псилоциновой настойке, взял себя в руки и организовал для Магнуса, Юлфы и Алекса и торжественную процессию, и оркестр, и позолоченные надгробные яблоки.