Крик оборвался так же внезапно, как начался — его кулак врезался ей в скулу, в голове загудело, а во рту появился металлический привкус крови. Перед глазами всё поплыло, и на мгновение Наташа даже не поняла, что происходит. Его руки рвали её спортивный костюм — не раздевая, а разрывая ткань в клочья. Холодный ночной воздух коснулся обнажённой кожи, заставив её содрогнуться.

Волны продолжали накатывать на берег в нескольких метрах от них — мерно, тупо, как метроном, которому нет дела до того, что он отсчитывает.

Наташа попыталась перевернуться, вывернуться из-под его тяжести, но он прижал её к песку всем весом. Его дыхание обжигало шею — горячее, частое, возбуждённое. Она чувствовала его возбуждение через тонкую ткань купальных плавок, и от этого к горлу подкатила рвота — густая, кислая, настоящая.

— Пожалуйста! — прохрипела она, когда его рука на мгновение ослабила хватку. — Пожалуйста, не надо!

Он замер на секунду, и ей показалось, что слова пробились к его сознанию, что где-то там, под этой пустотой во взгляде, ещё остался тот человек, которого она знала. Но затем он наклонился к самому её уху и прошептал — голосом низким, хриплым, чужим:

— Я всегда этого хотел. С самого первого дня.

И она поняла, что знакомый ей человек исчез. Может быть, его и не было никогда — только маска, подогнанная так точно, что срослась с лицом.

Он сорвал с неё остатки одежды одним рывком. Купальник, который был под спортивным костюмом, треснул по швам, обнажая её тело под холодным лунным светом. Песок и обломки ракушек впивались в кожу спины, шеи, ягодиц, добавляя физической боли к тому, что творилось внутри.

Наташа зажмурилась, не желая видеть его лицо, не желая запоминать то, что на нём было написано — жадность, голод, что-то совсем нечеловеческое. Но тут же его пальцы впились в её подбородок, заставляя повернуть голову.

— Смотри на меня! — приказал он. — Я хочу, чтобы ты видела.

Она открыла глаза, и их взгляды встретились. В его зрачках отражалась луна — холодная, безразличная, далёкая.

Резкая боль пронзила её тело. Наташа вскрикнула, но крик потонул в шуме прибоя. Его движения были резкими, безжалостными, каждое вторжение посылало новую волну боли. Песок под спиной впивался всё сильнее, натирая кожу до крови, песчинки попадали в ссадины, и Наташа закусила губу, чтобы не кричать.

Его руки сжимали её бёдра с такой силой, что завтра там остались бы синяки. Если бы было завтра. С каждой секундой Наташа всё отчётливее понимала, что для неё завтра не наступит, что она станет пятой — пятой женщиной, чьё тело найдут с синяками на шее, с песком в волосах и на коже, с доказательствами насилия на внутренней стороне бёдер.

Боль сменялась онемением — сознание отделялось от тела, пытаясь защититься от происходящего. Мысли плыли, перескакивая с одного на другое. Она думала о маме, которая всегда учила не гулять поздно…

Он продолжал двигаться, его дыхание становилось всё более частым, лицо искажалось гримасой, в которой Наташа раньше видела страсть, а теперь не видела ничего — пустота, автоматизм, работающее тело без человека внутри. В какой-то момент боль стала настолько сильной, что у неё закружилась голова, и мир на секунду погрузился во тьму. Когда сознание вернулось, она поняла, что он заканчивает — тело над ней содрогалось в последних спазмах удовольствия.

Когда всё было кончено, он не отстранился, замер, нависая над ней, глядя в её лицо с пристальным, изучающим вниманием. Смотрел так, как энтомолог смотрит на бабочку, которую только что пришпилил булавкой к картону.

Наташа почувствовала, как его руки, только что державшие её бёдра, медленно поднимаются вверх — по рёбрам, к груди, к шее. Пальцы скользили по коже с новой целью. Она не сопротивлялась — тело обессилело, воля ослабела, всё кончилось. Только глаза, полные слёз, продолжали смотреть на него, пытаясь найти хоть что-то от человека, которого она любила.

Его руки сомкнулись на её горле — не сразу, а постепенно увеличивая давление, растягивая каждую секунду её угасания. Лёгкие начали гореть от недостатка кислорода, перед глазами поплыли чёрные точки, кровь стучала в висках всё громче, всё быстрее.

Наташа не сводила взгляда с его лица — с этих знакомых черт, искажённых наслаждением от её мучений. За его спиной, высоко в чёрном небе, висела луна — та же, что освещала их первый вечер в «Маяке», их прогулки по набережной, всю её жизнь в этом городе.

Его руки разжались. Тело Наташи обмякло, голова безвольно запрокинулась набок. Глаза, секунду назад полные ужаса и мольбы, застыли, невидяще глядя в черноту неба. Луна отражалась в них — равнодушная, неизменная, — но видеть её было уже некому.

Он встал, тяжело дыша, глядя на распростёртое тело у своих ног. Волосы Наташи разметались по мокрому песку, спутанные, полные песчинок. Разорванная одежда обнажала белую кожу, на которой проступали тёмные синяки — следы его пальцев.