Он не договорил — и не нужно было. Имена повисли в воздухе, невысказанные, но от этого не менее тяжёлые. Зина, Ольга, Маша, Света — женщины, с которыми они здоровались на улицах, сидели за одним столом, делились сплетнями и рецептами. Теперь они превратились в фотографии с чёрными лентами и в страшилки, которыми родители пугали детей по вечерам: «Не гуляй после заката, а то будешь как та девочка».

Наташа хлопнула дверью, спустилась по лестнице и пошла куда глаза глядят. Ноги сами принесли её к пляжу — туда, где она бегала с детства, где знала каждый камень и каждый поворот берега.

Достав телефон из кармана кофты, она взглянула на экран — он вспыхнул в темноте, ослепляя на мгновение. Пропущенных вызовов не было — ни одного. Что-то сжалось у неё внутри. Ваня всегда звонил первым после их редких размолвок. Всегда извинялся, даже если был прав. Это было частью его природы — неспособность долго дуться, готовность первым протянуть руку. Но сегодня экран молчал.

Может быть, это она перешла черту. Может быть, он действительно просто боялся за неё. Страх сейчас был в Сегадайске такой же естественной частью жизни, как солёный воздух и крики чаек. Он пропитал всё — разговоры в магазинных очередях, сводки новостей, шёпот за спиной. Город съёжился, притаился за закрытыми дверями и задёрнутыми шторами. Сергей прятался за бравадой, Дима тонул в этом страхе молча и безвылазно, а Ваня — Ваня превращал его в удушающую заботу о ней, от которой хотелось бежать и к которой хотелось вернуться одновременно.

Наташа резко остановилась, и холодная волна накрыла её ступни. Она даже не заметила, как близко подошла к воде. Море было спокойным, но под обманчивой гладью скрывались течения, способные утащить пловца на глубину, — Наташа знала это с детства, привыкла не доверять этому спокойствию. Город тоже казался тихим — но тишина эта давно прогнила изнутри, и зло, которое в ней завелось, было тем опаснее, что оставалось невидимым.

Ваня чувствовал это зло острее, чем она. Может быть, потому что знал здесь каждого — официанток в «Маяке», рыбаков, соседей, половину города, если не больше. Для него убийства были не строчками в новостях, а личной трагедией, разрушением мира, в котором он чувствовал себя в безопасности.

Ей вспомнился вечер, с которого всё между ними началось. Они знали друг друга, как все знают всех в маленьком городе, — шапочно, через общих знакомых, через случайные пересечения в «Маяке» и на набережной. Но в тот вечер Ваня подсел к ней за столик, улыбаясь так, словно видел её впервые. Наташа сидела у окна с книгой.

— Маркес? — спросил он, кивнув на обложку. — «Сто лет одиночества»? Серьёзное чтение для курортного городка.

— А что бы ты посоветовал? — спросила она тогда, по привычке отстраняясь. — Какой-нибудь дешёвый детектив?

— Зачем? — он пожал плечами с той особой лёгкостью, которая сразу подкупила её. — Если хочешь детектив, просто выйди на улицу и послушай. Наш город — сплошной сюжет для романа. Страсти, интриги, тайны прошлого. У нас даже свой призрак есть, в старой башне у пирса.

И он рассказал ей историю о девушке, которая якобы бросилась с башни из-за несчастной любви и теперь появляется в штормовые ночи. Рассказывал так, что Наташа не могла понять — верит он сам в эту легенду или просто развлекается. А потом вдруг подмигнул и признался, что историю выдумал его дед, чтобы привлечь отдыхающих.

Они проговорили весь вечер. Ваня рассказывал о городе так, как она никогда не слышала, — не факты, которые Наташа и без него знала, а личные истории, привязанные к каждому камню и каждому повороту улицы. Она слушала, заинтересованная не столько рассказами, сколько самим рассказчиком — тем, как он двигал руками, когда увлекался, как щурился, подбирая слово, и находил смешное там, где она видела только серость. А через неделю он пригласил её на настоящее свидание.

Теперь, восемь месяцев спустя, Наташа не могла представить свою жизнь без него. Его дурацкие шутки по утрам, кофе в постель, то, как он морщил нос, пытаясь разобраться в её фотокамере, его искреннее восхищение каждой удачной фотографией — всё это вросло в неё так, что без Вани жизнь казалась какой-то ампутированной, урезанной до непригодности, лишённой ощущения дома, которое он создавал вокруг себя, где бы они ни находились.

И вот теперь она стояла одна на холодном пляже, а Ваня остался дома. Наверняка мучается, переживает, но не звонит — из гордости или из страха, что она ответит тем же ледяным тоном.

Наташа снова посмотрела на телефон. Сигнал слабый, одна палочка — на этом краю пляжа связь всегда барахлила. Экран высветил время — почти полночь. На пляже она провела больше двух часов, сама того не осознавая.

На неё навалилась усталость. Всё это — ссора, одинокая прогулка, мысли по кругу — вдруг показалось бессмысленным и мелочным на фоне того, что происходило в городе. Четыре женщины мертвы, а они с Ваней тратят время, которое могли бы провести вместе, на обиды из-за форточки…