Кира спала в больничном кресле — неудобном, с прямой спинкой и узким сиденьем, явно не предназначенном для сна. Она свернулась калачиком, подтянув колени почти к груди и устроив голову на подлокотнике, обтянутом дерматином с выпуклым швом посередине. Кофта была наброшена поверх плеч как одеяло, один рукав свисал почти до пола. Волосы рассыпались по подлокотнику — короткие тёмные пряди на выцветшем бежевом. На щеке остался красноватый след от шва обивки, чёткий, как линия горизонта. Но правая рука лежала поверх Петиной на больничной простыне — без напряжения, с той уверенностью, которая бывает только во сне, когда тело само знает, что нельзя отпускать.

Петя смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то тёплое разливается от груди к кончикам пальцев. Похоже на то, что бывает, когда после долгого холода ложишься под тяжёлое одеяло — тепло доходит не сразу, а медленно, слой за слоем, и хочется просто лежать, не двигаясь, пока оно не заберётся в самые кости. Больничная палата, капельница, ноющая боль в боку — это всё было неважно, пока её ладонь лежала на его руке.

Во сне её лицо выглядело моложе, разглаживалось, будто отпускало что-то, за что держалось наяву. Веки слегка подрагивали — она видела сны. Петя надеялся, что хорошие. Ей нужно было видеть хорошие сны после всего, что произошло.

Воспоминания тоже возвращались частями, без порядка. Скрип паркета под ногами Протасова. Запах его одеколона — резкий, дешёвый, не тот. Кира на полу, волосы закрывают лицо, одна туфля слетела. Удар в бок — первый, второй — и странная мысль, что это не так уж важно, что важно только одно: встать между ним и Кирой, чтобы Протасов не мог до неё дотянуться. Потом — ничего. Темнота, плотная, глухая, как земля. И вот — белый потолок, солёный воздух из окна и тепло её ладони на его руке, неподвижное и уверенное.

Он попытался сжать её пальцы — совсем слегка, чтобы не разбудить, чтобы просто убедиться, что всё это реально. Кира среагировала мгновенно. Глаза открылись резко, без перехода от сна к бодрствованию — так просыпаются те, кто долго ждал и боялся пропустить важное. Взгляд сразу нашёл его лицо, и несколько секунд они просто смотрели друг на друга молча.

Она не заплакала, не вскрикнула. Только смотрела — цепко, внимательно, переводя взгляд от его глаз к подбородку, к пластырю на скуле, к вене на шее, где бился пульс, будто проверяла каждую деталь по списку, который составила за двое суток ожидания в этом кресле.

— Привет, — сказал Петя. Голос вышел чужим — сухим, с хрипотцой где-то глубоко в горле, будто слову пришлось прокладывать себе путь сквозь что-то плотное и долго молчавшее.

— Привет, — ответила Кира. Она не моргнула. Голос у неё был ровный, выдержанный, как у человека, который долго репетировал это слово про себя и боялся произнести его неправильно.

Она села прямее в кресле, но руку не отняла. Поправила волосы свободной ладонью, моргнула несколько раз, прогоняя остатки сна. За окном кричали чайки — резко, настойчиво, как всегда по утрам. Значит, было утро. Петя не знал, какое по счёту.

— Сколько я спал? — спросил он.

— Двое суток, — Кира говорила коротко, точно, без лишних слов. — Операция прошла хорошо. Доктор сказала, что всё заживёт.

Петя кивнул. Его больше интересовало не собственное здоровье, а то, что он видел в её лице. Она держала подбородок чуть выше обычного, и губы были сжаты плотнее, чем нужно для простого разговора — так выглядит человек, который уже всё решил и ждёт только повода сказать вслух.

— Протасов? — спросил он.

Кира помолчала секунду — не потому что не знала ответа, а потому что слово требовало правильного веса. Её большой палец слегка переместился по тыльной стороне его ладони.

— Арестован, — сказала она наконец. — Сомов успел. Записал всё на плёнку — голос, шаги, всё. Поймал его прямо там, в квартире, — она чуть опустила взгляд, потом снова подняла. — Город знает правду.

Петя молчал, пока слова укладывались в сознании. Значит, всё кончилось. Больше никто не будет умирать, никого не будут подозревать, ему не придётся каждый день доказывать, что он не монстр. Он ждал, что станет легче, но внутри было только тихо — как в комнате, из которой наконец вынесли громко тикавшие часы.

— А все остальные? — спросил он.

— Знают, что ты не виноват, — сказала Кира. Голос чуть просел, и она откашлялась, коротко, почти незаметно. — Дима приходил вчера утром. Стоял в дверях, не заходил, только попросил передать, что сожалеет. Ваня пришёл позже — молча сел, посидел минут десять и ушёл, — она чуть помолчала. — Все приходили. Несли цветы, открытки, одну коробку конфет оставили прямо у двери палаты, даже без подписи.

Петя посмотрел по сторонам и только теперь заметил букеты на подоконнике, стопку открыток на тумбочке, коробку конфет на столике у окна. Странно было представить, что люди покупали всё это для него, писали добрые слова, беспокоились о его здоровье. Ещё недавно многие из них смотрели на него с подозрением.

— Хорошо, — сказал он.